Идеи «братства, родственности и отечественности» в философии Н.Ф. Федорова и творчестве В.М. Шукшина

Идеи «братства, родственности и отечественности» в философии Н.Ф. Федорова и творчестве В.М. Шукшина

«Хочу растопырить разум, как руки, — обнять две эти фигуры, сблизить их, что ли, чтобы поразмыслить...» (В. М. Шукшин).

Используя слова Василия Макаровича Шукшина в качестве эпиграфа, хотелось бы действительно растопырить разум, как руки и, обняв, сблизить две выдающиеся фигуры, фигуру самого Шукшина — писателя, режиссера, актера и фигуру удивительного русского мыслителя Николая Федоровича Федорова. Поразмыслить и понять, как много в них обще­го, общих идей, общей философии жизни, общего миросозерцания, духовности, сблизив­шей эти две, вроде бы и не похожие фигуры, жившие в разных столетиях, но смотревшие на мир и видевшие его через единую христианскую призму.

Проходят годы, и время расставляет все и вся по своим местам. Кто-то из авторов, пи­сателей, поэтов, музыкантов, обласканный публикой, правителями своего времени, сошел с жизненной сцены, и имя его ушло в небытие. А чьи-то идеи, мысли, произведения, не при­знанные современниками, доказав свою жизнеспособность, пробились через века. К числу этих удивительных людей, способных видеть на многие годы вперед, можно отнести и Федо­рова. Выдвинутая им идея освоения человеком Вселенной, казавшаяся столь утопической в девятнадцатом веке, сегодня настолько реальна, что, наверное, никто, кроме специалистов, не сможет сказать точно, сколько людей побывало на сегодняшний день в космосе. Но инте­ресно в его творчестве даже не это, а то, что ставит его в один ряд с великими националь­ными мыслителями России: идеи о «братстве, родственности и отечественности».

«Вопрос о братстве, или родстве, о причинах небратского, неродственного, т. е. не­мирного, состояния мира и о средствах к восстановлению родства. Записка от неученых к ученым, духовным и светским, к верующим и неверующим»... Интересны в этой «Запис­ке...» мысли Федорова о братстве и небратстве, о родстве и неродстве, знаменующие его связь с кругом консервативно-патриархальных мыслителей. Они полагают основу для сближения его творчества с творчеством Шукшина, вошедшего в плеяду уже советских «писателей-деревенщиков». А суть этих мыслей Федоров выразил в следующем: «Только в учении о родстве вопрос о толпе и личности получает решение: единство не поглощает, а возвеличивает каждую единицу, различие же личностей лишь скрепляет единство, которое все заключается во-первых, в сознании каждого себя сыном, внуком, правнуком, праправнуком... потомком, т. е. сыном всех умерших отцов, а не бродя­гою, не помнящим родства, как в толпе: и, во-вторых, в признании каждым со всеми вме­сте, а не в розни, не в отдельности, как в толпе, долга своего к ним, ко всем умершим от­цам» (Федоров 1995-2000/1, с. 44). Мысль о родстве о любви к отцам и праотцам проник­нута глубоким христианским смыслом о долге перед ними всегда необходимо помнить, без любви к ним не может быть и любви к Отечеству или «отечественности», которой ав­тор заменяет слово «патриотизм».

Николай Федорович так объясняет эту замену: «Под небратским состоянием мы разу­меем все юридико-экономические отношения, сословность и международную рознь В во­просе о причинах неродственности под неродственностью мы разумеем “гражданствен­ность”, или "цивилизацию”, заменившую “братственность”, разумеем и “государствен­ность”, заменившую “отечественность” Отечественность — это не патриотизм, который вместо любви к отцам сделал их предметом своей гордости, т. е. заменил любовь, или добродетель, гордостью, пороком, а любовь к отцам – любовью к себе самим, самолюбием» (Федоров 1995-2000/1, с. 43). То, что нам кажется нормальным и даже желательным — гордость своими отцами, предками, для Федорова является грехом, пороком, гордыней, подменяющей собою любовь. Любовь к отцам и Отечеству, неразрывная с воскресительным долгом — такова русская национальная идея, как ее формулирует Федоров. Н. А. Бердяев в работе «Русская идея» писал о нем: «В учении Федорова очень многое должно быть удержано, как входящее в русскую идею. Я не знаю более характерно русско­го мыслителя, который должен казаться чуждым Западу» (Бердяев 2008, с. 216).

Творчество Шукшина многое роднит с философией Федорова. И это совсем не слу­чайно: у них общая христианская почва. Федоров был глубоко верующим человеком, и Шукшин относился к Православию удивительно трепетно и нежно. Говоря о русском пра­вославном храме, Василий Макарович находит для него потрясающие эпитеты: «Белая красавица, светлая каменная сказка чудо, гордость русского народа» (рассказ «Мастер»), да и отношение к верующим бережно и тактично: «Глухов уважал набожных людей. За то уважал, что их преследуют, подсмеиваются над ними... За их терпение и неколебимость. За честность» (рассказ «Бессовестные»). У Шукшина все главные понятия в жизни челове­ка, такие как счастье любовь, сила проникнуты евангельским смыслом. Он писал: «Самое обыкновенное человек каждый день открывает для себя мир. Он умеет смеяться, плакать. И прощать умеет. И делает это от души. Это — счастье» (киноповесть «Живет такой парень»). Вот оно, евангельское понимание счастья.

Таково же понимание и силы человеческой: она не в разрушении, а в терпении: «Не то ли и есть сила-то человеческая — вот такая терпеливая и безответная?» (рассказ «Страдания молодого Ваганова») И, конечно же, любовь, которая управляет миром. Самое мучительное, но при этом и самое прекрасное чувство, которое должно коснуться каждого человека

«Любовь ходит по земле

— А чего она ходит?

— Чтобы люди знали ее, и чтоб не забывали... Она красивая-красивая.

— Хоть бы разок увидеть ее.

— Увидишь. Она придет к тебе» (киноповесть «Живет такой парень»).

На первые рассказы Шукшина критика отреагировала моментально и сразу же при­числила его к разряду писателей-«деревенщиков» И на это были свои причины. Шукшин ощущал себя частью русского мира, частью России, любовь к которой просматривается в каждом произведении. «Велика матушка Русь!» — пишет он в рассказе «Чужие», или «А над русской землей встает огромное солнце» (киноловесть «Живет такой парень»).

Очень любовно Шукшин говорит о деревенском мужике: «Это очень умный, хитрый и в то же вре­мя какой-то поразительно доверчивый человек. Ведь это сегодняшняя Россия...» (киноповесть «Печки-лавочки»). Шукшин противопоставляет деревню городу, называя последний «Вавилоном», в то же время считая, что деревня сохраняет в себе настоящую народную культуру, незапятнанную грехом и развратом «Гремит и кривляется "ритмичная жизнь”. То ли это какой-то вселенский шабаш, то ли завтра конец света. Не архангел ли Гавриил дует в свою сзывающую трубу, и нет ли тут — среди обаятельных дам и джентльменов — этих, с хвостиками и на копытцах?» (киноповесть «Печки-лавочки»). Для Шукшина деревня намного понятнее, чище, нравственнее города, а главное патриархальнее. Это — Россия, в чем-то неуклюжая, но своя родная, такая, какая она есть.

Герои произведений Василия Макаровича — люди яркие, запоминающиеся. Сам автор делит людей на две категории: «... один человек живет — горит, а другой — тлеет» (рассказ «Бессовестные»). Вот и герои Шукшина люди горящие, при этом часто соединяющие в себе как бы два начала, в которых деревенский мужик — «мечтатель, выпивоха, ходячий анек­дот» (рассказ «Митька Ермаков»), «вечный шут» (рассказ «Крыша над головой»), «забулды­га, непревзойденный столяр» (рассказ «Мастер»), «начитанный и ехидный» (рассказ «Сре­зал»), «дядя Иван, коновал, философ и художник» (рассказ «Пьедестал»). Все эти персона­жи запоминающиеся, и в каждом отражена грань русского характера — характера не просто­го, в чем-то конфликтного, ищущего, задающего вопросы, пытающегося на них дать свой простой, может быть, неграмотный, но чистый и искренний ответ.

Конечно, главная тема, которая во многом роднит творчество Федорова и Шукшина, это тема «родства, братства и отечественности». У Василия Макаровича целый ряд таких произведений, в которых прямо или косвенно она прослеживается.

Так, в рассказе «Приезжий» немолодой уже художник Игорь Александрович, волей случая, желая отдохнуть две недели в отпуске, случайно приехал в деревню Мякишево, где председатель сельского совета порекомендовал ему для отдыха снять комнату в доме инженера Синкина. Вот в этом-то доме и произошла встреча Игоря с его бывшей женой и дочерью Ольгой, которых он очень давно потерял, будучи осужденным к лишению свобо­ды. Казалось бы, неожиданная встреча, неподготовленное знакомство с дочерью, которая в итоге выгнала его из дома, ничего не предвещали хорошего. Но в финале небольшого рассказа Ольга, догнав отца, говорит ему и себе главные в жизни для них обоих слова: «Ты одинок, папа. Теперь ты не будешь одиноким» (Шукшин 2009-2, с. 123).

Интересно начинается рассказ «Залетный». Запил уважаемый в деревне человек, кузнец Филипп Наседкин. Его жена Нюра-Заполошная, в соответствии со своим прозвищем и по традициям того времени, решила мужа спасать, т. е. вызвать Филиппа на заседание правления колхоза, чтобы как следует пропесочили и направили в нужное русло. На засе­дании все и выяснилось. На самом деле Наседкин не запил, а вечерами ходил на край деревни, туда, где жил бывший художник Саня — тяжело больной человек, купивший вет­хий дом у цыган и приехавший из города, по сути, умирать. Саня «был неподдельно доб­рый человек. Тянуло к нему как к родному, одинокому, смертельно больному. Можно было долго сидеть на старом теплом бревне и тоже смотреть далеко — в горы. Думалось — не думалось — хорошо, ясно делалось на душе, как будто вдруг — в какую-то минуту — стал ты громадный, вольный и коснулся руками начала и конца своей жизни — смерил нечто драгоценное и все понял» (Шукшин 2009-2, с 88—89). Деревенские замужние бабы возне­навидели Саню, окрестив его прозвищем «Залетный», а вот Филипп сумел разглядеть в этом непонятном человеке душу, родившую в нем глубочайшее евангельское чувство братской любви, добра, чистоты, то, что Федоров называл «братственностью». «Филя, когда бывал у Сани, испытывал такое чувство, словно держал в ладонях теплого еще, слабого воробья с капельками крови на сломанных крыльях — живой комочек жизни. И у Фили все восставало в груди — все доброе и все злое. — когда про Саню говорили плохо.

Он так и сказал на правлении колхоза

— Саня — это человек. Отвяжитесь от него. Не тревожьте» (Шукшин 2009-2, с. 89).

Через неделю Сани не стало, он помер. Помер на руках у человека, искренне любив­шего его. Любившего ни за что. Просто так. Как брата, потому что рядом было тепло и хо­рошо. «Филя и другие мужики схоронили Саню. Тихо схоронили, без лишних слов. Помя­нули» (Шукшин 2009-2, с. 96).

Удивителен русский человек, в его характере могут скрываться самые противоречи­вые свойства: бравада, обидчивость, мстительность, но при этом и безграничная доброта, и отзывчивость, как в рассказе «Сураз» у Спирьки Расторгуева: «Рос дерзким, не слушал­ся старших, хулиганил, дрался... Мать вконец измучилась с ним и махнула рукой.

— Давай, может, посадют.

И правда, посадили. После войны» (Шукшин 2009-2, с. 63).

И все-таки, «добротой своей он поражал, как и красотой. Мог снять с себя последнюю рубаху и отдать — если кому нужна. Мог в свой выходной поехать в лес, до вечера пла­статься там, а к ночи привезти машину дров каким-нибудь одиноким старикам. Привезет, сгрузит, зайдет в избу.

— Да чего бы тебе. Спиренька. ангел ты наш?.. Чего бы тебе за это? — суетятся старики.

— Стакан водяры. — И смотрит с любопытством...» (Шукшин 2009-2, с. 64). Все про­сто, как у Федорова — «отечественность», т. е. — любовь к отцам, без причины, без во­просов: «А почему? А за что?», только лишь потому, что они отцы.

Эта же тема звучит и в рассказе «Солнце, старик и девушка». Каждый вечер, после то­го, как спадала дневная жара на берег реки Катунь выходил восьмидесятилетний старик, садился на одно и то же место у коряги и, не шевелясь, смотрел, как огромный огненный шар Солнца, медленно погружавшийся за вершины Алтая. Однажды к нему подошла моло­денькая девушка с плоским чемоданом и попросила разрешения рисовать его. Получив согласие, она принялась за свое занятие, достав лист бумаги и карандаш. После того, как Солнце пряталось, они договаривались о встрече на следующий день и расходились. Пер­вой уходила художница, а чуть позже медленно ступая старик. Рисуя старика, девушка по­нимала, что, вернувшись домой, в город, она опять получит нагоняй от своего учителя — «талантливого, настоящего художника»: «Опять морщины!» В этих морщинах считавший себя видимо даровитым, маститым мастером, художник не видел динамики, развития, отве­та на вопрос: «А что же дальше?». Отсутствовали движение, молодость, красота, сила... Стояло все — старик, берег, неподвижные горы. Однако на другой вечер они опять сидели рядом. Он смотрел на Солнце, а она торопливо рисовала его, его старые, морщинистые руки. Однажды во время беседы девушка подняла из прибрежного песка камень, передала его старику и спросила: «Как он называется?» Старик, мельком глянув на камешек, расска­зал, что это «кремешок», которым в войну, не имея спичек, добывали огонь. И тут девушку поразила догадка, что старик — слепой, ведь так долго смотреть на Солнце зрячий человек просто не сможет. После того как старик рассказал о своей жизни, где и с кем он сейчас живет, натурщик и художница распрощались, не догадываясь о том, что эта встреча на бе­регу была последней. Старик, пожаловавшись на ломоту, медленно ушел по тропинке в сторону дома, где он жил с сыном и снохой, низко опустив голову, словно всматриваясь в тропинку, при этом ни разу не споткнувшись. На другой день художница пришла на берег, потом еще на следующий и на четвертый, но старик все не приходил. Она пошла его ис­кать. По описанию отыскала дом, возле которого мужчина стругал доску. Это оказался сын старика, рассказавший, что его отец умер и что, действительно, последние десять лет он ничего не видел. Художница вышла из ограды дома, прислонилась к плетню и заплакала. «Ей было жалко дедушку. И жалко было, что она никак не сумела рассказать о нем. Но она чувствовала сейчас какой-то более глубокий смысл и тайну человеческой жизни и подвига и, сама об этом не догадываясь, становилась намного взрослей» (Шукшин 2009-3, с. 26).

Во многом здесь пересекаются идеи, заложенные Федоровым и подхваченные бессо­знательно Шукшиным об «отечественности», о неразрывности и преемственности поколе­ний, о том духовном богатстве, которое от отцов, дедов переходит к нам и, получив кото­рое, мы становимся взрослей. Шукшин в своем творчестве призывает к бережному отно­шению к святыням народной жизни, к простой любви, без поклонений, без гордыни, как призывал Федоров, не делая из них кумира. Измена этим ценностям грозит потерей всего: имени, лица, превращением русского человека в «Ивана, не помнящего родства».

Пожилые люди в произведениях Шукшина трогательны своей беззащитностью, добро­той, страхом быть обузой, преданной всепрощающей любовью к детям, стремлением понять их. Их мудрость полна достоинства, в чем-то, может быть, и не актуальна, но в ней многове­ковой опыт отцов, дедов, прадедов. А часто у Шукшина наблюдается и взаимное стремление помочь, не оставить, устроить жизнь немолодым уже людям. Вспомнить хотя бы случай с Пашкой Колокольниковым (киноповесть «Живет такой парень»). Его посредничество в сва­товстве своего друга и наставника Кондрата Степановича к тетке Анисье носит в какой-то степени и трагикомический характер, но искренно и подкупает своей неподдельной душевно­стью. А вот в случае с Егором Прокудиным (киноповесть «Калина красная») встреча его с матерью спустя многие годы сопряжена с глубоким душевным надрывом, душевной болью, «точно жгли ее медленным огнем» (Шукшин 2009-1, с. 424), восстановлением внутреннего стержня, делающим из уголовника, потерявшего «отечественность» человека, мужика, взва­лившего на себя ответственность и за мать и за жену Любу Байкалову

Конечно, неправильно было бы считать, что только тема «родства, братства и отече­ственности», являющаяся отражением уникальной православной идеи соборности, сбли­жает творчество Федорова и Шукшина, а еще неправильнее было бы думать, что только Федорова и Шукшина объединяет эта тема. Эту тему затрагивают в своем творчестве и Н. В. Гоголь, и Л. Н. Толстой, и А.П. Платонов, и многие другие самобытные русские писа­тели и философы, не стремившиеся быть модными, востребованными конъюнктурой, про­носящейся мимо жизни, а вышедших из глубины русского народа, пишущих о народе, для народа и во имя народа.

Литература:

Бердяев 2008 — Бердяев Н.А. Самопознание. М., 2008

Шукшин 2009-1 — Шукшин В.М. До третьих петухов: рассказы и повести. М., 2009.

Шукшин 2009-2 — Шукшин В.М. Крепкий мужик. Рассказы. М., 2009.

Шукшин 2009–3 — Шукшин В.М. Светлые души: рассказы. М., 2009.

Федоров 1995–2000/1–4, Доп. — Федоров Н.Ф. Собр. соч.: В 4 т. М., 1995–1999; Дополнения. Комментарии к Т. IV. М., 2000

В.Н. РЯПОЛОВ

«Московский Сократ»: Николай Фёдорович Фёдоров (1829-1903). Сборник научных статей

Читайте также

С праздником, с Днём ВМФ! С праздником, с Днём ВМФ!
С Днем Военно-Морского Флота! Всех, кто служит и служил на флоте, кто строит корабли и создает для них оружие… Поздравляем!...
25 Июля 2021
А. Антонов. Сколько лет русскому флоту? Ко Дню Военно-морского флота России А. Антонов. Сколько лет русскому флоту? Ко Дню Военно-морского флота России
Не так давно, в 1996 году, в России отмечали 300-летие создания российского флота. Но является ли 1696 год действительно датой создания русского флота? Разве русские не бороздили моря много ранее? Да ...
25 Июля 2021
«Тесла» опоздала лет на 120… «Тесла» опоздала лет на 120…
Сегодня вряд ли кого удивишь рассказами об электромобилях. Но мало кто знает, что к изобретению и первым опытным, действующим образцам самое непосредственное отношение имеет русский изобретатель, инже...
24 Июля 2021