И.А. Пфаненштиль. Великий русский философ Н.М. Чуринов

И.А. Пфаненштиль. Великий русский философ Н.М. Чуринов

Я познакомился с профессором Чуриновым Николаем Мефодьевичем, как ни странно, по фотографии задолго (года за три) до личной встречи и реального знакомства где-то в 90-е годы. Это человек моей судьбы, и я уверен, что Господь послал мне его не случайно и перед ним в вечном долгу.

Это произошло на одной из художественных фотовыставок, которая проходила в Политехническом институте по случаю празднования 7 ноября очередного юбилея Великой Октябрьской революции. Тогда этот день ещё отмечали как великий праздник рождения народного государства. Выставка проходила в фойе политехнического института перед актовым залом и была посвящена жизни студентов и преподавателей, красивым сибирским пейзажам и др. Думаю, что это было творчество фотографов-любителей. И вдруг среди многочисленных фотографий я обратил внимание на выразительное красивое лицо совершенно седого, с седой бородой пожилого человека на фоне Красного Знамени.

Фотография была сделана случайно, где-то во время демонстрации, и он явно не позировал и не знал, что его фотографируют. Меня поразило выражение глаз и лица этого человека, оно явно выражало внутреннюю духовность и убеждённость в своих идеалах, ради которых он пришёл на демонстрацию со знаменем, и одновременно могучую силу бойца, который готов идти до конца и умереть за свои идеалы. Вот такое было первое моё впечатление.

Фотография отражала борьбу времён 90-х годов, и мне захотелось познакомиться с фотографом и узнать о судьбе этого человека. (Забегая вперёд – отмечу, что мне и в голову не могло прийти, что этот человек назовёт меня братом и окажет огромное влияние на мою судьбу.) Фотографом оказался студент-любитель, а снимок был случайный где-то на демонстрации, и о личности человека с фотографии он ничего сказать мне не смог.

Опять не могу объяснить из каких эстетических соображений, для чего и почему, но я попросил фотографа сделать мне две больших фотографии. Я хотел их повесить в деканате и в кабинете кафедры философии. Автор любезно согласился по сто рублей за фото, и через пару дней он сам принёс их мне на кафедру. К сожалению, не запомнил имя этого фотографа, но до сего дня одна фотография до сих пор стоит у меня на работе, а другую через несколько лет, при личном знакомстве, я подарил Николаю Мефодьевичу, и она стоит у него дома на серванте. Правда, он был удивлён такой фотографией, но тоже не помнил, кто и когда его сфотографировал.

Каждый день, приходя на работу, я вновь вижу образ этого удивительного, настоящего православного русского человека, убеждённого бойца за свои идеалы и Отечество, отдавшего свою жизнь на служение науке, студентам, коллегам, Родине. И это не высокие слова и моя субъективная оценка. Это его сознательный путь служения, оставленный нам в его многочисленных стихах, статьях, книгах, рисунках, поступках, многочисленных защищенных диссертаций, учениках, детях и внуках. Это был удивительно цельный, сильный, стойкий, сибирский характер. Он здесь родился в деревне Мужичкино, здесь жил, здесь и остался с нами, как совершенный образ и образец служения делу и Отечеству.

Реальная встреча

Политехнический институт, в который я распределился по путёвке Министерства образования в 1974 г., после окончания Философского факультета Ленинградского университета, возглавлял ректор-фронтовик Борисов Василий Николаевич. Это был человек дела, созидатель. Он, по сути, построил все корпуса политехнического института, жильё для преподавателей и студентов, базы отдыха. Сегодня это трудно понять, но в то «застойное» время в политехническом институте реально функционировали десятки филиалов и базовых кафедр во всех крупных городах и предприятиях края, где готовились инженеры, а студенты проходили производственную практику.

Позднее, при организации СФУ, все филиалы политехнического института в городах Норильске, Туре, Хатанге, Усть-Илимске, Лесосибирске, Ачинске, а также базовые кафедры на промышленных предприятиях (как и сами предприятия), были «модернизированы», «реформированы» и закрыты. Чудом сохранился наш филиал завод-ВТУЗ, очевидно, благодаря усилиям и большому организаторскому таланту его директора Белякова Сергея Павловича, который вовремя выделил его из Политеха в самостоятельный институт, а позднее организовал и возглавил Красноярский Аэрокосмический университет им. М.Ф. Решетнёва. Вклад ректора Белякова С.П. трудно переоценить, и он, как и «первопроходец» ректор В.Н. Борисов, достойны памятника при жизни.

Чуринов Н.М. работал в Аэрокосмическом университете на кафедре философии и социальных наук. Но поскольку наши вузы (Политех и Аэрокос) расположены в разных концах города, я с ним не встречался и ничего о нём не знал, хотя время от времени несколько лет разговаривали по телефону и решали разные производственные вопросы. Он присылал своих аспирантов с отзывами, я писал ему различные рецензии – обычная текучая работа заведующего кафедрой. Передавали приветы друг другу, как водится. Но я даже работ его никогда не читал, всё некогда.

Не знаю, сколько бы это длилось. Однако всему приходит время. И однажды на конференции в Политехе напротив меня я с удивлением увидел человека с фотографии на фоне знамени. Я ещё тогда не знал, кто это, и от удивления не успел спросить его, как он вдруг, глядя на меня, задал вопрос: «А кто тут профессор Пфаненштиль Иван Алексеевич, а то мы всё по телефону с ним общаемся». Конечно, я по голосу сразу догадался, что это и есть Чуринов – герой фотографии. Я, кажется, несколько растерянно ответил: «Да вот прямо перед Вами он сидит напротив». Вот так судьба свела меня с этим удивительным, чутким, деликатным, прямым, порой очень жёстким, если касалось принципов и убеждений, человеком.

Мы с ним во многом не совпадали во взглядах, в мелочах и суете жизни. Но, думаю, что у нас была главная общая база жизни, которая нас сближала. Он и я – оба из простых деревенских трудящихся людей, сами благодаря себе пробивались в науку, получили образование в трудные послевоенные годы, одинаково любили великую историю России, её героев и переживали предательство и уничтожение СССР – нашей великой Родины. Всё это нас сближало и, вероятно, поэтому и особенно после поездки на место гибели отца Николая Мефодьевича в вымирающей деревне Стрельниково под г. Орлом, он стал называть меня «Брат». Я вначале это не принимал, считая просто чудачеством, и даже как-то возразил: «Ну, какой я «брат?» Тем более я – немец, хоть и русский». На что Николай Мефодьевич со свойственной ему серьёзностью ответил: «Дело не в национальности, а в душе. И Вы – очень русский человек, и – мой брат по духу». Больше я с ним не спорил на эту тему, тем более что все мои братья во время высылки родителей из Поволжья в трудармию на северный Урал, погибли из-за войны, и я потихоньку привык к новому званию, пытаясь ему соответствовать.

Николай Мефодьевич был очень чутким, тактичным, вежливым человеком. И хотя он называл меня братом, но мы с ним всегда и до конца жизни были на «Вы». Что с моим экстравертным и открытым характером общения с другими людьми, бывает крайне редко. Особенно я это почувствовал во время поездки на место гибели отца Николая Мефодьевича под Орлом.

Встреча с отцом

О своих родителях – матери Анастасии Васильевне и отце Мефодии Васильевиче Николай Мефодьевич вспоминал постоянно и ежедневно. Мать после гибели на фронте мужа в 1943 г году одна подняла пятерых детей, дала им образование, поставила на ноги. Николай Мефодьевич был младшим, грудным младенцем, когда отец с ним простился и ушёл на войну защищать Родину. Больше Николай Мефодьевич его не видел. Но по моим наблюдениям и размышлениям над стихами Николая Мефодьевича, по некоторым его высказываниям, ему очень не хватало отца, и он установил с ним сакральную связь. Он создал его совершенный образ, брал с него пример, он отчитывался перед ним за свои дела и достижения в науке. Он так же служил Отечеству, как его отец-боец, и готов был за него умереть. Возможно, поэтому он так часто любил вспоминать свою четырёхлетнюю армейскую службу на Севере, т.к. он приближала его к «делу отца», он продолжал его дело – идентифицировал себя с ним, как русский солдат Родины–Отечества.

Он его искал и ждал всю жизнь до старости. И уже когда ушли все братья и сёстры, он в 70 лет узнал из архивов о месте гибели отца – в боях за деревню Стрельниково под Орлом. Николай Мефодьевич сообщил мне об этой важной новости каким-то особым голосом и тоном по телефону. Помню – это была первая неделя летнего отпуска, и я уже традиционно собрался на другой день уехать на недельку «дикарём» на машине по озёрам Хакасии. Но, понимая важность этого события для Николая Мефодьевича и сопереживая с ним, я поехал к нему домой. А подъезжая к дому, вдруг понял, что вместо Хакасии я должен завтра поехать с Николаем Мефодьевичем на место гибели отца. Мне это было совершенно ясно.

И помню, как я обрадовался своему решению и возможности сделать реально доброе дело для брата. Однако, зная деликатный и щепетильный характер Николая Мефодьевича и его «упёртость», передо мной стала задача его уговорить. Поэтому я решил поставить его перед фактом и предварительно зашёл в Бюро путешествий на улице Ленина рядом с его домом и взял план маршрута до Орла, включая самолёт, поезд из Москвы и бронь гостиницы в Орле. И с этим явился к нему домой.

Конечно, он такого резкого делового подхода не ожидал от брата-немца и был обескуражен, сказав: «Ну, Вы даёте, сразу быка за рога берёте!» И сопротивление его было после некоторого упорства снято, потому что он сам понимал, что другого шанса может не быть. Мы тут же пошли в Бюро путешествий, выкупили билеты до Орла и обратно и через день улетели на долгожданную встречу с отцом, осуществив давнюю мечту Николая Мефодьевича.

Из этой поездки я сохранил много разных впечатлений. Но главное, что меня сразило – это заброшенность земель рядом с Москвой, нищета и вымирание деревень Орловщины. Деревни Мелань, Суворово, Стрельниково, за которые шли жестокие бои, за которые погиб отец моего брата, практически вымерли и заросли бурьяном. Мне было печально это видеть. Не о такой России в ХХI веке мечтал боец – Чуринов, погибая за Родину. И это чувство вины во мне живёт до сих пор. Мы, на самом деле, предали наших отцов и дедов, которые не пощадили своих жизней и во имя нас костьми полегли. А я и моё поколение сдали Отечество без сопротивления на растерзание и разворовывание олигархам и врагам России.

Отношение к людям

Трудно переоценить роль, которую сыграл Николай Мефодьевич в моей судьбе и в судьбах других людей, порой ему даже незнакомых. Он не жалел своё время для других и щедро его раздаривал, работая с полной отдачей на износ. На постоянных многочисленных научных консультациях по понедельникам и пятницам, которые он никогда не пропускал, к нему стояли, в прямом смысле, очереди из аспирантов, студентов, преподавателей и порой незнакомых людей. И это длилось в понедельник и пятницу с утра и до 20 часов вечера. Я иногда заезжал к нему к концу рабочего дня в 17 часов, чтобы увезти домой пораньше, и с трудом увозил его с работы вместе с его тяжёлым портфелем, который он набивал диссертациями для продолжения работы дома. Трудно поверить, но каждый автореферат соискателя он перечитывал и порой переписывал сам по 5-7 раз, бесконечно дорабатывая и «шлифуя». Такого председателя диссертационного совета и работяги-труженика, как назвал его академик А. Д. Урсул, я никогда не встречал. Поэтому и сами защиты в его Совете со стороны казались лёгкими и быстрыми, что вызывало у некоторых коллег, не знающих процесс изнутри, непонимание, а скорее черную зависть. За 17 лет в его Совете защитилось 175 кандидатских и докторских диссертаций. Это была кузница кадров в Сибири и единственный Совет на все вузы Красноярска. Это факт, и от него никуда не деться.

И когда этот Совет с многолетними традициями и великолепными результатами был «модернизирован» сначала на год, а потом навсегда, т.е. закрыт, то для Николая Мефодьевича это было страшным ударом, несомненно, сократившем годы его жизни и выбившем его из ритма жизни. Но такова современная «модернизация». Всё, что хорошо работает, необходимо «реформировать» и модернизировать.

Сменивший проворовавшегося председателя ВАКа бывший министр образования В.М. Филиппов быстро довёл дело до конца, заявив: «Зачем Красноярску два диссертационных совета по философии?» Справедливости ради должен сказать, что новый диссертационный Совет, созданный в СФУ и возглавляемый В.И. Кудашовым, по сути, оказался неработоспособным и весьма проблемным, балансируя на грани закрытия, и в конце концов был закрыт. Сегодня СФУ и все вузы Красноярска остались без диссертационных Советов.

Кроме титанической и бескорыстной работоспособности на благо аспирантов и соискателей, меня поражали способность и умение Николая Мефодьевича мотивировать, пробудить научный интерес диссертанта, заставить его довести работу до защиты. Он реально вытаскивал и защищал безнадёжные работы с двадцатилетним стажем забвения. Так на моих глазах в течение года была переработана работа Кожиной Ольги Павловны по сакральной теме «Откровение Иоанна», которую она ещё молодой аспиранткой взяла в годы учёбы в аспирантуре и всю жизнь более 20 лет над ней работала, но не могла нигде защититься. Ольга Павловна блестяще защитила свою переработанную диссертацию, издала монографию и сегодня успешно работает доцентом в университете.

К нему часто приходили аспиранты и соискатели, «брошенные» своими «родными» научными руководителями, и он тоже им не отказывал и защищал, что естественно вызывало негативные эмоции у прежних «родных» научных руководителей и некоторую зависть. Хотя я точно знаю, что Николай Мефодьевич никогда не переманивал чужих аспирантов – ему и своих хватало слишком, а всего лишь искренне помогал и не бросал человека, потерявшегося в науке и жизни. Сколько таких «бедолаг» он вытащил, трудно сказать, но в каждого из нас он вложил время, энергию и жизнь. Он действительно реально создал свою философскую школу со своей русской методологией двух проектного анализа, двух типов общества, возродив интерес к византийским и русским философским традициям исследования.

И только бы порадоваться за успехи коллеги, но что поразительно, такая работоспособность и защищаемость вызывала у некоторых красноярских философов-либералов критику в адрес профессора Чуринова и его философской школы. Особенно старался доцент Иванов В.И. – человек в философии безграмотный с образованием механического факультета политеха. Причём сам Николай Мефодьевич никого не критиковал в своих научных трудах и искренне, как ребёнок, удивлялся: «Чего им от меня надо? Я же их не трогаю, пусть исследуют, что хотят и как хотят». Я даже не хочу называть имена этих недоброжелательных людей. Но что особенно неприятно – многих из них он защищал и «вытаскивал» в науку в своём Совете, давал им путёвку в жизнь. Думаю, такая чёрная неблагодарность его, конечно, огорчала, хотя никогда не отвечал на их выпады и критиканство. Бог им судья. Невольно на ум приходит высказывание, уже не помню чьё: «На мёртвого льва собаки не лают». Чем сильнее и ярче личность, тем больше псов на неё лают». А ведь что-то в этом есть. А сам он как великий русский учёный и боец был всегда на передовой и исследовал новые актуальные для общества проблемы.

В кандидатской диссертации он исследовал в 70-е годы под руководством известного философа, помощника министра иностранных дел В.М. Молотова, Ивана Спиридоновича Готта, а позднее академика Аркадия Дмитриевича Урсула, в московской аспирантуре педагогического института им. В.И. Ленина, проблемы информационной реальности и ввёл понятие «информалогия». В более позднее время разрабатывал проблемы методологии науки и диалектики. В годы перестройки исследовал проблему «типов общества» и истории «Русского проекта». По всем этим проблемам профессор Чуринов Н.М. написал фундаментальные монографии, которые ждут ещё своих исследователей. Кроме того, он был главным редактором научного журнала «Теория и история», который полностью лежал на его плечах и издавался за его заработную плату. Я это знаю точно. Спонсоров почти не было. Журнал имел своё лицо и специализировался в современных проблемах идеологии. Тема, безусловно, сегодня актуальная и востребованная. Журнал мы отправляли в Госдуму, президентам бывших союзных республик и видным учёным.

Вообще Николай Мефодьевич, по моим наблюдениям за ним в Москве, Новосибирске, был в научных кругах широко известным учёным, многие его знали и глубоко уважали за научную смелость и поиск, но сам он не любил участвовать в разного рода философских обществах, энциклопедических справочниках, считая это тщеславием и потерей времени. Признаюсь, что когда я втайне от него поместил информацию о нём в энциклопедию «Современные философы» и подарил ему вышедший экземпляр с его фотографией, он отнёсся к этому событию весьма буднично и негативно, уточнив: «И во сколько Вам это рублей удовольствие обошлось?» Я ответил, что это просто мой подарок. Но зная бессеребренность Николая Мефодьевича, я был несколько обескуражен его вопросом и тем, что он пытался вернуть мне деньги за энциклопедию. Вероятно, это было связано с его щепетильностью и справедливостью по отношению к другим людям. По этой же причине, я так думаю, он не очень любил принимать от других ценные подарки. Разве что книгу после удачной защиты. Во всяком случае, его это всегда смущало, и он чувствовал себя неловко. Я заметил, что даже эти подарки, типа коробки конфет, книги он оставлял на кафедре.

Вспоминаю, как он меня «дисциплинировал» однажды. Николай Мефодьевич открыл в 2001 г. свой журнал «Теория и история» и предложил мне написать в первый номер статью по глобализации, которую я исследовал в своей докторской работе. Времени он дал месяц. Я пообещал, но, честно говоря, отнёсся к порученному делу не очень серьёзно. В назначенный день раздаётся звонок: «Где Ваша статья, уважаемый Иван Алексеевич?» – спрашивает Николай Мефодьевич. Я начал объяснять, что статья уже почти готова, но лучше я её «доработаю» и обязательно подам в следующий номер. И хотя я чувствовал себя неловко, но большого греха в переносе не видел. А вот Николай Мефодьевич смотрел на эту ситуацию иначе и тут же дал мне урок на всю жизнь. Он спокойным голосом, отвергающим всякое возражение, сказал: «Статья должна быть завтра утром у меня на столе! Вы же обещали мне! Вы мужчина или нет?! Слово надо держать!» И повесил трубку. Такой мотивации и требовательности я не ожидал. Но она была справедлива. Обижаться было глупо, действительно, обещал и сам виноват. Я за ночь дописал статью «Глобализация как западная модель управления миром», а утром положил на стол Николаю Мефодьевичу. Название статьи запомнил на всю жизнь! Мне был преподан хороший урок русской обязательности, и больше никаких недоразумений в нашей работе с ним у меня не было. Я понял, что имею дело с серьёзным человеком слова, принципиальным и требовательным к себе и другим.

Он был удивительно внимательным и трогательным в общении. Помнил дни рождения и всегда поздравлял с праздниками. Например, когда я уходил с его кафедры, он непременно поднимался из-за своего стола и провожал всегда до лифта в конце коридора. Он никогда не забывал передать привет моей супруге, спросить о делах сыновей. Пожимая руку перед лифтом, он всякий раз мне наказывал: «Пожалуйста, Катюшку (моя внучка) обязательно поцелуйте в темечко». Меня это глубоко трогало, и, приходя домой, я выполнял его просьбу, целуя внучку в темечко. На праздник Рождества Христова Катя нарисовала Рождественскую картинку и подписала – деду Коле. Его это порадовало, и он её хранил. А я до сих пор, возвращаясь домой, по традиции приветствую внучку поцелуем в темечко.

Поездка в храм с. Барабаново

После закрытия диссертационного Совета что-то оборвалось внутри Николая Мефодьевича. Он продолжал писать актуальные статьи в журнал «Теория и история», дважды в неделю по понедельникам и пятницам консультировал аспирантов и студентов, но здоровье его ухудшилось весной 2015 г., он попал в больницу с очередным инсультом и астмой. Выписавшись из больницы домой, не показывал своего трудного состояния, не унывал, а строил различные планы, когда я навещал его дома. Но передвигался он уже с трудом, и ему явно не хватало общения с коллегами. Он с радостью, по возможности, приезжал на родную кафедру, где его все ждали и любили. И даже нашёл силы приехать и проститься с профессором Гендиным Александром Моисеевичем, с которым был хорошо знаком много лет. Он на этом настоял, и я отвёз его на своей машине и видел, как ему трудно ходить. Но он не унывал.

Перед отпуском мы договорились, как обычно, съездить в его родную деревню Мужичкино, где перед въездом росли старые берёзы, и он всякий раз говорил: «Вот под этими берёзами мать со мной на руках проводила отца на войну, и мы виделись последний раз». Потом за околицей деревни всегда заезжали на высокую «Лысую» гору с красивым обозрением окрестностей, где он мальчишкой катался на лыжах. Пейзажи Сибири здесь удивительно красивы, великолепны особенно в «золотую осень» и ранней весной, когда появляются первые нежные листочки. Николай Мефодьевич очень любил эти места. Я как-то подумал – не здесь ли таятся истоки его поисков совершенства и любви к искусству, гармонии прекрасного. Он ведь и сам занимался живописью и неплохо писал портреты. Во всяком случае, его картина совместно с его учителем А.Д. Урсулом, выполнена на очень хорошем художественном уровне и передаёт зрителю философию диалога двух мудрых старцев. Она гармонична. Во всяком случае, я могу об этом судить профессионально, т.к. проходил годовую стажировку в Эрмитаже и мне есть с чем сравнить.

Позвонив в очередной раз о дате поездки в Мужичкино, Николай Мефодьевич неожиданно для меня попросил меня отвезти его в с. Барабаново, где сохранилась уникальная старинная деревянная церковь, в которой его бабушка проходила причастия и вышла замуж за дедушку. Мы, с докторантом Максимовым С.В. поехали, как договорились в ближайший день, и с нами поехала его милая супруга Екатерина Ивановна, которая терпеливо опекала его каждый шаг и была всегда очень любезна. День выпал жаркий, дорога была трудной, а последние двадцать километров по гравию очень пыльные. Не знаю, что заставило Николая Мефодьевича предпринять столь трудное для него путешествие, но полагаю, что он нечто предчувствовал и возможно уже прощался. Так как через три месяца 25 сентября он ушёл из этого мира в другой.

Церковь была действительно уникальной, старинной, очень ветхой. Батюшки в ней не было, и службы не шли. На дворе трудилось два человека- добровольца – укрепляли стены. Пожилой бородатый мужчина пустил нас вовнутрь храма. При советской власти в ней размещался клуб, потом зернохранилище, но на стенах ещё сохранились кое-где росписи икон краской. Николай Мефодьевич долго сидел в церкви, о чём-то своём, размышляя, а я, чтобы не мешать ему, долго разговаривал со строителем, который мне посетовал, что местные деревенские жители ничем не хотят помочь им в восстановлении храма, хотя живут богато и все при технике. Уходя, Николай Мефодьевич пожертвовал на церковь, и я тоже присоединился к нему, с надеждой на восстановление этого красивого храма. На память строители подарили нам старинные оригинальные кованые гвозди из этого храма. Я свой гвоздь тут же приспособил в машине на видном месте, где он до сих пор постоянно напоминает о нашей поездке с братом в церковь деревни Барабаново.

Заключение

Нам всем несказанно повезло, что мы имели счастье жить, работать и общаться с великим сибирским русским учёным, философом, профессором Чуриновым Николаем Мефодьевичем.

Сибирским – потому что он родился в Сибири, д. Мужичкино Емельяновского р-на, что в тридцати, километрах от Красноярска. В Красноярске закончил школу. В Норильске четыре года отслужил срочную службу в ракетных войсках. Здесь работал педагогом – профессором в Аэрокосмическом университете, а если временно и уезжал в Москву, на учёбу в аспирантуру, то неизменно возвращался к своим истокам. Здесь он в родной земле и упокоился вместе со своими предками, которые тоже родились в Сибири в деревне Терентьево, что тоже рядом с Красноярском.

Русским – потому что он беззаветно, как и его отец Мефодий Васильевич, павший в 1943 году под Орлом на Великой отечественной войне за Родину, любил Россию, служил России, работал и воспитывал многочисленных студентов и аспирантов во имя величия России. Это был истинно православный великий русский учёный. И все его многочисленные труды посвящены русской методологии исследования русского мира.

Великим – потому что он оставил нам многочисленные фундаментальные и актуальные труды в самых разных областях философии и методологии науки, которые еще ждут своих будущих исследователей. Но его главной заботой и любовью был «Русский мир», поиск русской модели мира «Лад» и совершенствования этого мира и человека в нём.

В данном очерке я не ставлю целью исследовать научные идеи и вклад Николая Мефодьевича, как учёного в Русскую философию, он (вклад) необъятен и ещё ждёт своих исследователей.

Моя цель более скромная, я хочу по свежим следам памяти сердца понять его человеческий мир, его человеческую суть и личность, если это вообще возможно. Ведь кроме фундаментальных работ он оставил нам пример из удивительного бытия личности и служение науке и России. Он оставил нам много удивительных поступков, пословиц в общении, свою удивительную мягкую сердечную улыбку, непримиримую справедливость и требовательность к себе и работе.

Трудно понять, как это могло совместиться в одной личности: любовь к науке, изобразительному искусству, аспирантам, семье, внукам. Позже, познакомившись с его семьёй, удивительно умной и чуткой супругой Екатериной Ивановной, я пришёл к выводу, что именно жена, семья были той основой, которая его питала, поддерживала во всех его начинаниях, стимулировала в научных исследованиях и трудах. Екатерина Ивановна с великой любовью, терпеливо, как только может настоящая русская женщина, во всём поддерживала Николая Мефодьевича. А характер его был очень непростой и порой тяжёлый. Но она свято верила в него, и он как настоящий мужчина оправдал её надежды и любовь. И он служил ей – своей женщине, своей семье, дочери Саше и внучке Дарье и беззаветно любил их и защищал как настоящий боец свою Родину. Это была его святыня, ради которой он жил и которой служил всю свою жизнь.

В заключение, ещё раз хочется сказать слова благодарности, от всей души, Николаю Мефодьевичу за участие в моей личной судьбе и жизни. А коллегам с его родной кафедры: профессору Князеву Н.А., доценту Трифонову И. Т., доценту Летуновой О.В., доценту Григоренко Д.И., Сигиде А. и др. за то, что они официально оформили научную школу имени Чуринова, и весной регулярно проводят Чуриновские чтения с участием студентов и аспирантов.

Жизнь продолжается в его учениках, а мудрые ответы на вопросы приходиться теперь искать самим в его фундаментальных трудах. И только сегодня начинает приходить осознание того, какой великий русский человек и учёный жил и работал рядом с нами, и какого учителя мы потеряли. И наш долг перед ним продолжить русский исследовательский подход «Русского мира», заложенный профессорам Николаем Мефодьевичем Чуриновым.

В голову приходят прекрасные стихи его докторантки, ныне доктора философских наук, профессора Бармашовой Татьяны Ивановны:

Он был наставник и учитель

Советом добрым помогал

Умов пытливых попечитель

Младых учёных воспитал

Вы в нашей памяти навечно

Идеи Ваши сохраним

И Вам признательны сердечно

За всё, за всё благодарим.

Иван Алексеевич ПФАНЕНШТИЛЬ – доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой глобалистики и геополитики Гуманитарного института Сибирского федерального университета г. Красноярск

Читайте также

Константин Леонтьев: консервативный социализм и теория цивилизаций Константин Леонтьев: консервативный социализм и теория цивилизаций
Русская культура пережила несколько периодов расцвета. Одним из них была вторая половина XIX века, когда жили и творили многие великие русские писатели, мыслители, учёные, художники, композиторы, ...
25 Января 2021
А. Бобров. Новая волна антисоветизма А. Бобров. Новая волна антисоветизма
 Мы вступаем во второй пандемический год на гребне новой волны антисоветской пропаганды. Неразрешимая загадка? Нет, конечно. Сегодня и откровенно враждебные силы проявляют особую активность в бес...
25 Января 2021
В. Федоткин. Зачем власти разгоняют протестующих? В. Федоткин. Зачем власти разгоняют протестующих?
В своё время у меня была статья «Бороться надо не с протестующими, а с бедностью». Сегодня, в связи с событиями 23 января 2021 года, возникла необходимость вновь вернуться к этой теме....
25 Января 2021