Фёдор Абрамов. Чистые книги

Фёдор Абрамов. Чистые книги

Смелым и стойким защитником своей Родины был – как на фронте, так и в мирные дни – Федор Александрович Абрамов. Листаю двухтомник его прозы, выпущенный в известинской библиотеке «Дружба народов» и подаренный мне с надписью: «Эдуарду Алексеевичу Шевелеву – с самыми добрыми пожеланиями. Ф. Абрамов – 27 X 1976 г.» – и все думаю: а ведь Абрамов написал не только правдивые и широкоохватные романы «Братья и сестры», «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья», «Дом», объединив их в тетралогию, впечатляющие рассказы и повести, но и статьи, очерки, литературоведческие работы, проявляя на журналистском и научном поприще социальной зоркости не меньше, нежели в художественных произведениях, стремясь к критике, «которая литературой объясняет жизнь, а жизнью выверяет саму литературу».

Недаром уже в 36 лет Абрамов стал заведующим кафедрой советской литературы филологического факультета Ленинградского государственного университета, и мы, студенты-журналисты, на лекции и семинары его будем ходить с истинным и нескрываемым благоговением – наряду с лекциями таких прославленных ученых, как В.В. Жирмунский, И.П. Еремин, И.М. Тронский, П.Н. Берков, В.Я. Пропп, Б.И. Бурсов, Г.А. Бялый, – сразу же узнав, что Федор Александрович с третьего курса филфака добровольцем ушел на войну – сначала в ополчение, затем в действующую армию, отважно воевал под Ленинградом, был дважды тяжело ранен, вывезен на Большую землю, по госпиталям скитался, потом возвратился в родные архангельские места, трудился в колхозе, снова пришел на филфак – учился, учил, защитил кандидатскую диссертацию по шолоховской «Поднятой целине».

С земляками Абрамов поддерживал постоянную связь, своими руками построил дом в селе Веркола Пинежского района, где родился 29 февраля 1920 года, подолгу жил и работал там. Рано потеряв отца Александра Степановича, помогал матери Степаниде Павловне и старшему брату Михаилу, называя его «брат-отец», вывел его в тетралогии под этим именем в образе главного героя. 

«Есть у каждого человека и свое, неповторимое в ощущении Родины, обычно связанное с его биографией, – писал Федор Александрович. – Скажем, для меня, когда я говорю о Родине, да и для многих людей, родившихся в деревне, она прежде всего родная земля, по которой протопал босыми ногами еще в детстве, где пришлось испытать первые радости и пролить первые слезы. Это та самая земля, в которой захоронен прах моих предков, на которой дорогие могилы отца и матери. При одном воспоминании об этом щемит сердце». Как актуально звучит это в нынешние дни реставрации капитализма и «царизма», когда русская земля зарастает бурьяном или становится местом для вредоносного мусора! Это его слова из неоконченной «Чистой книги» о «матушке совести», о неприятии русским народом как государствообразующей нацией «буржуазного порядка»:

«Судьба России – давать свет миру, человечеству. Главная статья ее экспорта – духовный хлеб, духовные ценности. Россия никогда не устроит жизнь на своей земле. Но она даст негасимый свет миру. В этом ее назначение. Назначение в том, чтобы отрывать, поднимать человечество от земли к небу. И не потому ли такое отвращение в русском мире к делячеству, к «деловым людям»?..

Русские, может быть, самая светоносная нация». 

*** 

Публицистические книги Федора Абрамова «Чем живем-кормимся», «Слово в ядерный век», «О хлебе насущном и хлебе духовном» вышли одна за другой в 1986–1988 годах в издательствах «Советский писатель», «Современник», «Молодая гвардия» общим тиражом 235 тысяч экземпляров. В продажу и в библиотеки книги эти поступили в ту пору, когда на иные газетные и журнальные полосы хлынули потоки разных публикаций, унижающих достоинство советского народа, устремленных к уничтожению советской страны. Как заслон от тех нечистых потоков возвысилось слово писателя Абрамова, горячее и правдивое слово. 

Составляя книги, вдова его, литературовед Людмила Владимировна Крутикова-Абрамова, на видное место поставила давнюю статью «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» (Литературные заметки), впервые напечатанную в апрельском номере «Нового мира» за 1954 год. В ней смелость Абрамова-критика заключалась уже в том, что для анализа он взял произведения, признанные и в официальных, и в читательских кругах. Воодушевленные победой в войне, солдаты и их семьи мечтали о счастливом мирном житии и зачитывались романами, описывающими такое житие. Примерно так и говорил я, третьекурсник, отвечая доценту Ф.А. Абрамову на экзамене по советской литературе, отложив на самый конец, с ученической хитростью, казавшейся безотказной... 

Сдать экзамен быстро не получилось. «Дальше, дальше, вижу, что знаете», – прервал Абрамов поток моих хрестоматийных познаний, приправленных литературоведческой фразеологией. – Вы своими словами говорите, а не повторяйте чужие. Фильмы смотрели – это хорошо. Мне тоже Цесарская больше понравилась. И Андрей Абрикосов». И тут я заговорил как придется. Говорил о том, что статья В. Померанцева об искренности в литературе («Новый мир», 1953, №12) – интересная, но слишком элементарная, со слабым намеком на что-то важное, но автором не сказанное. А ваша (я извинился) статья понравилась (Абрамов чуть покраснел), но нельзя и умалять достоинства произведений, показывавших жизнь с прицелом на лучшие образцы героев и коллективов. 

И вдруг, как бы забыв преподавательские обязанности, он начал с увлечением говорить почти на равных, а я, мало-помалу соглашаясь с аргументами его, стал разбирать статью «Люди колхозной деревни», о которой хочу напомнить нынешнему читателю, – в ней убедительно доказывалась необходимость всегда писать правду, от чего зависит улучшение жизни всего общества и о чем нелишне напомнить в год 75-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне, когда власть имущие пытаются приспособить эту победу к неблаговидным целям удержания олигархического порядка в стране, и абрамовская правдивость бьет по данным целям, громя приукрашивание и лакировку действительности. «Кавалер Золотой Звезды» Семена Бабаевского, «Жатва» Галины Николаевой, «От всего сердца» Елизара Мальцева, «Марья» Георгия Медынского – в этих романах изображены герои, прошедшие войну и вернувшиеся в послевоенную деревню, работающие «так же героически, как они сражались на фронте», а сами романы «имеют много общего между собой», – пишет Абрамов, приглашая и нас задуматься: в чем же это «общее»?

Нет, он не винит авторов за некоторое сходство тематики и ситуаций, за то, что во всех романах рассказывается, как люди налаживают разрушенное хозяйство, а местом действия выбран непременно отсталый колхоз. Так было. Беспокоит же его иное: «В романе «От всего сердца» Е. Мальцева единственная трудность, испытываемая колхозом в годы войны, – это косность председателя колхоза, чинившего некоторые препятствия стахановской работе звеньевой Груни Васильцовой». Говоря о «Марье» Медынского, он отмечает, что, хотя в первый год войны из-за нехватки лошадей пахали на коровах, а в первую осень неубранный хлеб ушел под снег, это почему-то никак не отражается на материальном положении колхоза. В «Жатве» Николаевой Василий Бортников «не мог не удивляться чуду преображения»: «…и полгода не прошло, – думает он, – как я принял колхоз, а сколько дел понаделано за это время! Куда ни взгляни, во всем подъем и достижения!» А финал романа, когда герои с холма «созерцают картинный «парад» животных колхоза имени «Первого Мая», причем «через несколько месяцев после неурожайного 1946 года», критик Абрамов называет «пейзанским» стилем: «Редко бывает в деревне, чтобы овец, жеребят, коров и быков пастухи гоняли вместе, как изображено в «шествии» скота у Галины Николаевой, – едва сдерживая сарказм, рассуждает он. – Но для полноты и законченности этой пасторали писательница выводит на сцену еще и пастушка Володю, который, молодцевато закинув голову, «наигрывает на зеленоватом отшлифованном рожке». В духе пастушеской идиллии Г. Николаева обряжает и созерцающих шествие девушек-колхозниц: «Волосы у них были перевиты рябиновыми гроздьями, на шеях монисты из шиповника». Салтыков-Щедрин определял такие сцены одним словом: балет!»

Но больше других досталось Бабаевскому и его роману «Кавалер Золотой Звезды». «Там устами одного из героев сказано, что военные раны еще не залечены «и нам еще далеко до предвоенного уровня», – пишет Абрамов, – что в станице «бесхозяйственность и беспорядок», а в колхозе имени Ворошилова, по словам старика Тутаринова, хозяйство и вообще доведено «до упаду», «бурьян выбился в колено, посевы заросли. Беда, загадили землю!» В тоне аналитическом, но и взволнованном, когда литературоведческая логика органично сопряжена с публицистическим стилем, разбирает Федор Абрамов надуманные построения автора. «Но имеют ли эти беды хоть какое-либо значение? Сказываются ли на жизни людей, деятельности колхоза? – спрашивает он и отвечает: – Как в начале романа на пиру по случаю возвращения с фронта Сергея Тутаринова мы видим перегруженные всякими яствами столы – свидетельство зажиточности, богатства колхоза, так их видим и в конце романа». А потом, будто горько усмехнувшись, продолжает: «С завидной легкостью поднимает хозяйство станицы С. Бабаевский. Неожиданно для читателя, без достаточных оснований он сообщает, что самая пострадавшая от войны кубанская станица, да к тому же еще имевшая самый отсталый колхоз, выходит на первое место в районе по выполнению хлебопоставок и получает переходящее Красное знамя… Конечно, Кубань – край богатый, но ведь и там сказывались наши общие послевоенные трудности! А послушаешь писателя, так и в быту кубанской станицы был в то время один изъян: детскую соску Савва просит Сергея привезти из Москвы, в местных магазинах ее купить нельзя». С подобной иронией пристальный абрамовский взгляд видел и в показе образа главного героя – Сергея Тутаринова – то, на что другие критики или не обращали внимания, или обращали, но говорить впрямую не решались: «Он еще до войны, девятнадцати-двадцати лет от роду был уже депутатом районного Совета, хотя, если говорить серьезно, велика ли польза от такого слуги народа, тем более что в предвоенный период он всего-навсего был учащимся (сперва института, затем танкового училища)? Но ни у самого героя, ни у писателя сомнений насчет целесообразности этого избрания не возникает. Да и как они могут возникнуть, ежели самомнение у Сергея растет год от года. К моменту встречи с Ириной он уже не считает возможным ставить себя в один ряд с людьми обыкновенными. Его сверстники обычно говорят своим любимым: люблю. А Сергей? «Ты поверила бы, если бы я сказал, что люблю тебя?»…

***

Писатель-коммунист Федор Абрамов считал русский язык светоносным, как и народ его создавший, требуя, чтобы русское слово превращалось в реальное дело. Показательна судьба его открытого письма землякам – «Чем живем-кормимся». Архангельское областное руководство с осторожностью отнеслось к резкому письму его, предоставив право журналистам самостоятельно решить – печатать или не печатать. Хотя все там было написано убедительно, с болью за факты бесхозяйственного отношения к земле, к животным, к работе вообще, вскрыты экономические и моральные причины, еще и со ссылками на соседнюю Финляндию. Письмо было опубликовано 18 августа 1979 года в «Пинежской правде», а вскоре перепечатано во многих газетах и в «Правде», после чего письма пошли и автору, и в редакции тысячами. Но и тут либералы с перестраховщиками не успокоились, продолжая твердить о некоем «сгущении красок», «очернительстве», к тому же уничижительно окрестив его и близких ему писателей «деревенщиками». Сам Абрамов рассказывал обо всем этом на телевидении так:
«Представьте себе, выходит газета, я ни жив ни мертв, и ко мне является депутация старух: «Спасибо, Федор Александрович. Давно знаем, что вы писатель, а вот что настоящий писатель, узнали только сегодня»… У нас все в деревне закрутилось… С риском в клуб попадали – крыльцо отремонтировали. Школа как сарай была, без вывески – вывеску наколотили. За два месяца ясли построили. Много сделали...» Вот что значило писательское слово в эпоху советскую. И кто бы и как бы ни противился острому писательскому слову, оно, слово это, пробивалось к людям, помогало бороться с формализмом, равнодушием, бюрократизмом. «Нельзя без боли смотреть, как по заливным лугам – знаменитым Пинежским наволокам – вдоль и поперек разъезжают тракторы, начисто уничтожая травяную подушку луга. Ничего не стоит иному механизатору прокатить по хлебному полю», – писал Абрамов. Или вот: «Когда это было, чтобы в страду работоспособные мужики были в отпуске? Секретари райкомов годами не бывают в летнее время на отдыхе, а в Верколе до чего додумались? В июле, в самый разгар страды, дали отпуск шести самолучшим мужикам. Ну недосмотр, ну молодой управляющий… А сами-то мужики? У них-то совесть есть?»

И потому еще то письмо имело столь огромный общесоюзный резонанс, что Федор Александрович, бывая на своей малой родине, – повторю снова – работал в поле вместе с колхозниками, ходил на животноводческие фермы, жил подолгу в деревне как рядовой селянин. Кто-то верно назвал его не правдоискателем, а правдоустроителем. Помню, как на удивление многим в Ленинградской писательской организации он, загруженный по горло творческими делами, – издательства же охотились за каждой новой его вещью – согласился поработать в партийном бюро, секретарями которого охотно избирались то переводчик, пусть и хороший, то драматург, чьи пьесы ставились лишь изредка, то скромный прозаик с амбициями, заметно превышающими его литературные данные. А сделал он это для того, как потом признавался, чтобы очищать организацию от нечистоплотных лиц, проникавших сюда преимущественно через секцию детской литературы. Опубликовав одну-две «книжки-малышки», они отбывали вскоре за границу на ПМЖ в звании «советского писателя». Зато, когда ему предложили стать членом горкома партии, он вдруг... отказался: «Ну это слишком трудная обязанность для меня, – сказал он. – Да я и вас подвести могу. Я же Подрезов (герой из очерка «Вокруг да около». – Э.Ш.), правду-матку врежу, где требуется дипломатия». И на пленуме взял самоотвод, который не приняли, сопроводив избрание Федора Александровича аплодисментами. Однако на заседания он ходил исправно, записывал что-то себе в книжку, а оказавшись как-то раз с другом своим – художником и тоже фронтовиком Федором Федоровичем Мельниковым – в «закрытой зоне» Ленинградской области (они ехали по местам боев и сели по ошибке на другой поезд), не растерялся и, достав из кармана куртки горкомовское удостоверение, сказал с гордостью: «Ничего, Федя, ничего. С моим пропуском мы всюду пройдем!»…

***

К художникам Федор Александрович относился с большим уважением. Про Евсея Евсеевича Моисеенко он сказал метко и обобщительно двумя словами, вынесенными в заголовок: «Мощь и дерзость», а его тонкий и глубокий разбор картин живописца – завидный пример проникновения в суть сопредельного вида искусства: «Земля»… появляется картина Моисеенко, и кажется, ничего и не было до нее. Кажется, и самую-то землю мы увидели впервые. А дотоле были некие раскрашенные агрономические пособия – как пахать землю, как убирать урожай и т.д. и т.п. Тут же – земля-кормилица. Неистощимая, беспредельно могучая в своей черной плодоносной силе. Да, земля-кормилица истинно русская – без конца, без края. И больше того. Взятая в каком-то невероятном сломе, она в то же время как бы и земной шар… Понятно, что и фигуры трех пахарей на таком поле читаются по-особому. С одной стороны, они вполне конкретные, реальные работяги (да простят мне этот прочно вошедший в наш быт вульгаризм), насквозь пропотевшие, промазученные (колом стоит гимнастерка у курящего верзилы слева), по завязку хлебнувшие «радости» земледельческого труда, отмеченные не только признаками трудового человека нашего времени, но и какими-то еле уловимыми черточками, характерными для русского национального типа, а с другой стороны, подпираемые этим бескрайним, исполинским полем, они – великаны, богатыри… Картина о земле, о ее людях стала эпосом. Эпосом по содержанию и по форме, предельно лаконичной и суровой, лишенной натуралистических подробностей». 

Своих любимых писателей Абрамов сравнивал с художниками, себя же порой – в силу особой взыскательности – принижал, а Мельников был заслуженным художником РСФСР, искусствоведом, живописцем, керамистом. Уроженец Донбасса, он участвовал в создании мемориального ансамбля «Боевой и трудовой славы Донбасса» (1970), создал множество портретов Абрамова, в том числе и керамических. Свидетелем такого интересного разговора между ними стал я однажды:

– Вот ты считаешь, что Василий Белов живописец, а ты нет, – говорил Мельников Абрамову. – Да, Вася впрямь живописец чистых кровей. Но ты, Федя, тогда скорее скульптор, ваятель больших форм. Не важно, как ты работаешь – скульптурно, живописно или графично, – важен результат. Созданное тобой, Федя, в литературе – оригинальное, неповторимое сокровище нашего времени и далекого будущего. Твои «Пряслины» жить будут вечно. А Пелагея, Алька, Милентьевна из «Травы-муравы», «Поездка в прошлое» – чего все они стоят? А монолог Евдокии Великомученицы из «Дома» – разве не живопись? Ох, какая живопись и могучий рельеф народных страданий и созиданий. Впереди же – «Чистая книга»…

– «Чистая книга»! – воскликнул Абрамов. – Если бы ты знал, Федюша, что бы я только отдал, лишь бы написать этот роман. А ведь кое-что уже получилось, но главное – впереди. Махонька, Махонька тебе нравится? (Махонькой в народе называли великую сказительницу Пинеги Марию Дмитриевну Кривополенову, которая послужила для писателя прототипом главной героини «Чистой книги», нравственным ориентиром героев и событий Гражданской войны. – Э.Ш.). Махонька – какая сила в ней, от нее все зависит, в ней заложена главная суть книги. Пока есть искусство, пока есть Махоньки, которые несут в себе всю историю, Россия не пропадет. Она будет пускать свои корни заново. Как зерно, которое пролежало в сосудах глиняных три тысячи лет. И вообще – лучшие люди должны всегда управлять страной, стоять во главе жизни!

Оценить с такой наглядностью, с такой проницательностью картину «Земля» мог человек и писатель, сам темой «земля» увлеченный, живущий ее горестями и радостями. В публицистическом творчестве Абрамова много страниц посвящено людям родной ему земли, землякам. Это сказительницы Марфа Крюкова и Мария Кривополенова, писатели Борис Шергин и Степан Писахов, «бестужевка», автор «Сказа о Беломорье» Ксения Гемп, Николай Степанович Минин, о котором написал он скорбно-возвышенный некролог: «Минин – первый топор Верколы, один из самых ярких людей Пинежья колхозной поры... Покойный любил острое слово, часу не мог прожить без шутки и скоморошины». Абрамов относил к художникам и любимых поэтов, говоря: «Поэт, истинный поэт – это тончайший из тончайших сейсмографов, которому одному дано услышать гул надвигающейся катастрофы». На вершину он ставил А.С. Пушкина: «Пушкин – любовь всех россиян, независимо от их идейной и философской ориентации. Деятели всех эпох, всех поколений, западники и славянофилы, революционеры, демократы, народники и марксисты – все они с молоком матери впитали безраздельную любовь к Пушкину, а значит, и к России». Об Александре Прокофьеве: «В нем соединялись, казалось бы, самые несоединимые черты. Две черты – его детскую чистоту и наивность, безраздельную влюбленность в жизнь в сочетании с песенной широтой и удалью русского человека – хорошо подметил художник-карикатурист Владимир Гальба. Помните? Земной шар, а на земном шаре сидит этакий дитя-богатырь, охватив его толстенькими ножками, а перед ним что-то вроде аленького цветочка». А об Ольге Федоровне Берггольц вспоминал с особенной проникновенностью:

«Я знаю, не понаслышке знаю, что такое блокада. Я помню, не забыл, как в самую страшную пору – в декабре-январе – лежал в нетопленном госпитале с простреленными ногами, в одной из аудиторий исторического факультета Университета, где всего еще каких-то полгода назад доводилось мне слушать лекции. Лежал в рукавицах, в солдатской шапке-ушанке, а сверху был завален еще двумя матрацами.

Так ведь то было в военном госпитале, где был все ж таки кое-какой уход за больными, была – худо-бедно – трехразовая кормежка. А что сказать о тех, домашних госпиталях? А Ленинград – мы помним это – на две трети, на три четверти в то время был госпиталем. Великое множество промороженных склепов и пещер, в которых медленно умирали истощенные ленинградцы… И, может быть, самым страшным для них, для этих умирающих, был еще не голод, не стужа, не кромешная тьма, а одиночество. Да, да, одиночество, когда некому сказать тебе последнего слова, когда не от кого услышать слова поддержки и утешения.

И вот в часы страшного одиночества над головой блокадника из примороженного, мохнатого от инея репродуктора – тарелки такие тогда были – вдруг раздавался живой человеческий голос. Голос, полный неподдельной любви и сострадания к ленинградцам, голос, опаленный ненавистью к врагу, голос, взывающий к жизни, к борьбе.
То был голос Ольги Берггольц». 

***

Когда 14 мая 1983 года Федора Александровича Абрамова не стало, его друзья, близкие – и в первую очередь вдова Людмила Владимировна Крутикова-Абрамова – сразу же стали заботиться об увековечении памяти о великом русском советском писателе. На могиле его в Верколе установят памятник, сделанный Ф.Ф. Мельниковым. Вместе с Людмилой Владимировной на страницах журнала «Аврора», который я тогда возглавлял, мы открыли рубрику «Абрамовские чтения», где печатали рассказы Федора Александровича из архива, воспоминания о нем, сочинения школьников по его произведениям. Мы проводили в редакции встречи с читателями при участии работников библиотеки Невского района, что на Ивановской улице, 14, которой потом присвоят имя Федора Абрамова. А на Мичуринской улице, 42 установят мемориальную доску с надписью: «В этом доме в 1982–1983 годах жил и работал писатель Федор Александрович Абрамов». Здесь писал он и последний роман «Чистая книга», не успев закончить, – там есть и такие важные и для нынешней малодуховной жизни слова: 
«Истоки жизни сами по себе чистые. И земля, и лес, и реки – все хорошо.
Чистый человек, который помогает жизни, природе.

Не красота, а чистота спасет мир. Красота бывает страшной, опасной, а чистота всегда благодетельна, всегда красива.

К чистоте надо вернуться».

За ратные и писательские подвиги Федор Александрович Абрамов был награжден Орденом Ленина, орденами Отечественной войны II степени, «Знак Почета», многими медалями, получил Государственную премию СССР. Отмечая столетнюю годовщину писателя, хочется с трибуны народной газеты «Советская Россия» обратиться к правительству РФ и к петербургским руководителям с предложением создать Музей-квартиру Ф.А. Абрамова в доме по адресу: Мичуринская, 42, чтобы память о великом писателе, защитнике Ленинграда бережно сохранялась и здесь, где он жил. И чтобы не дать прикупить «дорогую недвижимость» в центре Петербурга циничным толстосумам, охотившимся за ней с момента смерти писателя и даже угрожавшим вдове. Когда же Людмила Владимировна умерла (2017), а детей у них не было, слухи о продаже еще больше усилились.

Экспонатов же для музея будет предостаточно. Помогут собрать их и питерцы, и архангелогородцы из Дома-музея в Верколе, и исследователи творчества писателя, и читатели из многих городов и весей России и из-за границы. Мудрые и чистые книги Федора Абрамова читают и будут читать всегда.

Эдуард ШЕВЕЛЁВ

Источник: «Советская Россия»

Читайте также

В. Никитин. Будем памяти павших достойны! В. Никитин. Будем памяти павших достойны!
Дорогие соотечественники! 9 мая мы отмечаем всенародный праздник – День Победы. К сожалению, мы отмечаем его в боевых условиях. Империалисты-глобалисты развязали против России новую войну – ментальную...
9 Мая 2021
С Днём Победы! Иркутская область С Днём Победы! Иркутская область
Поздравление председателя Иркутского областного отделения ВСД «Русский Лад» Андрея Маслова с Днём Победы....
9 Мая 2021
А. Щербаков. Война кончилась... (Из воспоминаний) А. Щербаков. Война кончилась... (Из воспоминаний)
Санка Глухая… Это было, конечно, обидное прозвище. Редкое прозвище бывает необидным. Но только Санка, то есть Александра Ивановна Берестова, едва ли знала о нем. А уж не слыхала – совершенно точно. Он...
9 Мая 2021