Европа. Что происходит?

Франция, Бельгия, Италия, Германия… В европейских столицах сейчас проходят и мирные демонстрации с понятными социальными требованиями, и акции, сопровождающиеся эпизодами насилия. В этой статье постараемся разобраться с тем, какие глубинные социально-экономические причины имеют эти события, что они меняют в общемировом масштабе, к чему могут привести и можно ли их направить в созидательное русло.

Во Франции движение началось с блокад лицеев против нехватки учителей, переполненных классов и ветшающих зданий, а затем соединилось с выступлениями других бюджетников[1]. Дело в том что правительство предложило заморозить базовые оклады государственных служащих в 2027 году ради экономии 2 млрд евро, это уже четвёртая ежегодная заморозка подряд. И готовило пакет бюджетной экономии в 54 млрд евро. Пожарные, учителя и медицинские работники отвечали на эти новости забастовками. Уже 15 сентября энергетики, рыбаки и другие группы протестовали против сокращения льгот, низкой оплаты и дорогого топлива; в забастовке участвовало 59% работников электрогазовой отрасли EDF, что стало крупнейшей подобной акцией за десятилетия.
В Бельгии ученические протесты против удорожания и реформ образования совпали с общенациональной профсоюзной борьбой против аналогичных бюджетных сокращений[2]. Двухдневная забастовка 9 и 12 октября нарушила железнодорожное сообщение, городской транспорт, работу школ и общественного вещания; массовая акция в Брюсселе завершилась столкновениями небольшой группы с полицией.
В Италии движение «No Meloni Day» объединило требования увеличить финансирование школ, улучшить состояние зданий и перенаправить средства с вооружений на социальные нужды[3]. Демонстрации прошли в Риме, Турине, Генуе, Венеции, Падуе, Тревизо и других городах. В Турине и Риме кто-то буянил: бросали камни, бутылки и петарды, но основная масса участников протестовала мирно.
В Германии школьные забастовки направлены против возвращения воинской повинности и курса на перевооружение. По данным организаторов, 25 сентября около 45 тыс. человек участвовали в акциях в ста городах[4]. 3 октября антивоенные демонстрации собрали, по оценке организаторов, 20 тыс. в Берлине и 15 тыс. в Штутгарте.
В Афинах студенты разбили палаточный лагерь на площади Синтагма, требуя ограничения арендной платы, расширения общежитий и жилищных пособий, бесплатного питания, транспорта и интернета, а также увеличения финансирования университетов[5]. Ребята говорили, что аренда небольшой студии достигает 600 евро в месяц, а существующие общежития покрывают менее 4% потребности. В Дублине более 1,5 тыс. студентов прошли маршем, а профсоюз оценил общую вовлечённость с учётом забастовок в 3 тыс. Среди требований были снижение и последующая отмена платы, государственное студенческое жильё и поддержка тех, кто вынужден далеко ездить на занятия.
В Вене 13 октября несколько тысяч студентов, преподавателей и исследователей заняли Рингштрассе в форме публичной «кольцевой лекции» против реального сокращения университетского бюджета. Университеты предупреждали, что замораживание номинального финансирования при росте издержек приведёт к переполненным аудиториям, дефициту преподавателей и деградации инфраструктуры[6]. Ещё в мае аналогичные акции по всей Австрии собрали около 40 тыс. человек. В Португалии 17 октября десятки тысяч работников, пенсионеров и молодых людей вышли в Лиссабоне и других городах за повышение зарплат и пенсий, качественные государственные услуги и доступное жильё[7]. После шествия активисты поставили палатки на площади Россиу.
Шестидневные выступления в Албанском Тиране и других городах питаются возмущением коррупцией, отсутствием рабочих мест и низким качеством образования, а среди требований звучит отставка правительства Эди Рамы[8]

Что же, даже самые развитые и богатые страны Европы (за исключением Албании) столкнулись с кризисом общественного воспроизводства. Экономика капиталистического центра всё хуже обеспечивает жильё, образование, здравоохранение, транспорт, уход за детьми и стариками. А ведь это условия, без которых рабочая сила не может воспроизводиться. И речь теперь идет не только о снижении рождаемости, но и о падении уровня жизни существующих работников. Жилищный вопрос отражает глубину проблемы. С 2010 года по второй квартал 2025 года цены на жильё в ЕС выросли на 60,5%, а арендная плата — на 28,8%. В 2024 году 9,7% молодых людей 15–29 лет жили в домохозяйствах, тративших на жильё не менее 40% располагаемого дохода, а 26,5% молодых европейцев жили в перенаселённых помещениях[9]. В Португалии цены на жильё с 2015 по 2024 год выросли на 124%, примерно вдвое быстрее среднего показателя ЕС[10]. Реальные зарплаты в Европе тоже стагнируют еще с ковидных лет. По оценке Еврокомиссии, в среднем по ЕС в 2024 году они всё ещё были на 0,7% ниже уровня 2019 года, в 2025 году ожидалось превышение этого уровня лишь на 0,6%, причём во Франции, Германии, Италии, Финляндии и Чехии зарплаты остаются ниже отметки 2020[11]. Если мы посмотрим более длинный отрезок времени, то увидим еще более яркую картину: в странах с высокими доходами производительность труда за 1999–2024 годы выросла в среднем на 29%, тогда как реальные зарплаты — на 15%[12]. В политэкономии это называется относительным обнищанием рабочего класса. «Относительное» означает что не каждая семья год от года становится беднее, а то что растёт противоречие между общественным характером производства и частным присвоением, между производительностью и доступом большинства к произведённому богатству. Даже когда реальный заработок частично восстанавливается, жилищная рента, платность образования, дорогая энергия и деградация общественных услуг изымают это восстановление обратно.

Международная организация труда фиксирует глобальное снижение доли трудовых доходов с 53,9% в 2004 году до 52,3% в 2024-м и связывает падение трудовой доли с расхождением динамики зарплат и производительности[13]. Рост доли прибавочного продукта, присваиваемого малочисленной верхушкой, снижает относительный вес массового потребления. Поскольку богатые расходуют меньшую часть дохода на текущее потребление, вкладываясь в фондовый рынок, недвижимость и другие дорогостоящие товары, возникает перепроизводство. В 21 веке оно проявляется не вечными товарными залежами, а замедлением инвестиций, стагнацией и безработицей. То есть с одной стороны накапливаются огромные капиталы, которые надо бы вложить в бизнес, но с другой стороны реальное производство расширить невозможно, т.к. его товары не продашь из-за сокращающегося спроса. Это противоречие временно затушевывется кредитом, финансовыми пузырями, приватизированным кейнсианством и государственным спасением активов. Но накопление противоречий неизбежно приводит к структурному кризису. Таким кризисом стала рецессия 2008–2009. Оказалось, что бесконечно в долг экономику поддерживать не получится. После него европейские государства переложили потери банков на население, одновременно «оптимизировав» расходы на социальную инфраструктуру. В жилищной сфере даже Европейский экономический и социальный комитет признаёт, что согласованная политика жёсткой экономии после финансового кризиса не позволяла властям строить и обновлять доступное жильё.

Социальное неустройство неизбежно отразилось в спаде рождаемости. В 2024 году коэффициент суммарной рождаемости в ЕС упал до 1,34 ребёнка на женщину, а число рождений составило 3,55 млн. С 2012 года смертей в ЕС ежегодно больше, чем рождений[14]. В 2024 году естественная убыль достигла примерно 1,3 млн человек и была перекрыта чистой миграцией в 2,3 млн[15].

Людей становится меньше, но работники все равно нужны и желательно недорогие. Решение находится в миграции. В 2024 году в ЕС прибыли 4,2 млн мигрантов из стран вне Союза[16]. Помимо того что миграция позволяет заполнять вакансии и сдерживать издержки на зарплату, она еще и переносит значительную часть затрат на воспитание и образование работников на страны происхождения. Конечно, дешевая иностранная рабочая сила, доступная на рынке труда, снижает зарплаты местных работников. На этом играют популисты, создающие выгодный для капитала раскол. Местному работнику предлагают виновника его социальных тягот - мигранта. Теперь он богат чувством национального или расового превосходства… вместо социального права.

Нынешний цикл бюджетной экономии разворачивается одновременно с резким ростом военных расходов. В 2025 году военные расходы Европы выросли на 14% и достигли рекордных 864 млрд долларов, а за 2016–2025 годы они удвоились[17]. На саммите НАТО 2025 года государства обязались довести совокупные оборонные и связанные с безопасностью расходы до 5% ВВП к 2035 году, включая 3,5% на основные военные потребности[18]. Часть заказов на перевооружение получает европейская промышленность, а военные расходы могут краткосрочно стимулировать выпуск. Европейские лидеры рассчитывали (как и много раз за последние сто лет по рекомендациям Кейнса) взбодрить свои стагнирующие экономики милитаризацией. ЕЦБ оценил, что уже учтённые дополнительные расходы способны прибавить около 0,4 процентного пункта к росту реального ВВП еврозоны совокупно в 2025–2028 годах[19]. Только надо понимать, что военное кейнсианство не может решить социальных проблем. Ведь производятся средства разрушения, государственно-монополистические концерны разрастаются и приобретают все большую власть, жилищный и образовательный дефицит не сокращается, а экономика все больше зависит от продолжения международной напряжённости.

В 2021–2025 годах импорт основных вооружений европейскими странами вырос на 210%, и 48% этих поставок пришло из США[20]. Одновременно Соединённые Штаты обеспечили 58% импорта сжиженного природного газа ЕС в 2025 году, а американские поставки СПГ с 2021 года утроились[21]. Европа заменила значительную часть более дешёвого трубопроводного газа дорогой и инфраструктурно зависимой моделью СПГ. Европейские промышленные цены на энергию остались существенно выше, чем у конкурентов, что болезненно отразилось на промышленности. Экспорт энергоёмких отраслей резко упал, на пике кризиса средняя потеря экспортной доли еврозоны оценивалась в 7%, а в наиболее энергоёмких отраслях — более чем в 15%. Оптовый газ в ЕС остаётся в среднем почти в пять раз дороже, чем в США, тогда как до кризиса разрыв составлял два-три раза.

В результате через ряд каналов происходит планомерное перераспределение богатства ЕС в пользу США. В числе этих каналов долларовая и финансовая иерархия, НАТОвская дисциплина расходов, закупка американских вооружений, энергетическая переориентация на американский СПГ, технологические ограничения и перенос конкурентных преимуществ к американскому капиталу. Но не стоит думать, что европейские правящие классы при этом пассивная жертва. Они вполне сознательно участвуют в этой системе, рассчитывая получить свою личную долю прибыли.

Подъём Китая принципиально меняет мировую структуру накопления. По данным ЮНИДО, доля Китая в мировой добавленной стоимости обрабатывающей промышленности достигла 31,8% в 2023 году против 15% у США[22]. Для сравнения, в 1990 году китайская доля составляла лишь 3%. Китай сконцентрировал производственные цепочки, инфраструктурные возможности, инженерные компетенции и государственный финансовый ресурс, ограничивая способность старых империалистических центров монопольно присваивать технологическую и торговую ренту и предлагаю странам-партнерам альтернативные условия сотрудничества. Расширение БРИКС отражает тот же сдвиг. После присоединения Индонезии объединение насчитывает одиннадцать членов и охватывает половину населения мира. На его долю приходится 40% мирового ВВП и 26% мировой торговли[23]. Большинство стран Глобального Юга не присоединилось к западным санкциям против России, опираясь на китайскую альтернативу по ряду инфраструктурных, торговых и внешнеполитических проектов.

С одной стороны, Китай лишает старый центр части внешних возможностей, которыми тот раньше смягчал внутренние противоречия: монопольных технологических доходов, неэквивалентного обмена, дешёвого контроля над производственными цепочками и беспрепятственного политического диктата. С другой стороны, неверно было бы называть БРИКС готовой социалистической коалицией. В неё входят государства с внешнеполитическими интересами, часть их элит тесно встроена в долларовую систему и претендует на роль регионального гегемона. Однако расширение пространства расчётов, торговли и дипломатии вне прямого контроля США объективно уменьшает монополию старого гегемона и создаёт более благоприятные условия для суверенных и социалистически ориентированных проектов. Что, в сущности, является антиимпериалистической тенденцией.

Характер европейских протестов

Вернемся к Европейским выступлениям. Объективно многие из них имеют антиимпериалистическое содержание. Они оспаривают бюджетную последовательность, при которой находятся средства на оружие, но не на школы, они отвергают призыв и подготовку молодёжи к войне, сопротивляются перекладыванию издержек энергетической и санкционной политики на работников, требуют поставить общественное воспроизводство выше геополитической конкуренции.

Но объективное содержание еще не равно субъективному сознанию. Французский протест против нехватки учителей непосредственно не затрагивает интересы НАТО, долларовую иерархию или власть монополий. Более того, та же социальная боль нередко принимает реакционную форму — ненависть к мигрантам, национализм, русофобию или исламофобию. Поэтому не стоит автоматически объявлять всякий уличный беспорядок прогрессивным подъемом масс. Праворадикальным силам зачастую удается оседлать стихийный протест. Они называют виновника — мигранта, меньшинство, президента — и тем самым выводят из дискурса действительных выгодополучателей текущей политики. Либеральный центр отвечает столь же бесплодно: морализирует «за все хорошее», но не рефлексирует экономическую политику, воспроизводящую относительное обнищание.

Что делать?

Первое условие созидательного выхода — массовая самоорганизация трудящихся. Профсоюзы остаются ключевой формой защиты коллективных интересов, поскольку позволяют работникам совместно влиять на условия труда, распределение ресурсов и экономические решения. На их основе могут возникать советы -- более широкие органы представительства, способные вырабатывать общие требования и контролировать исполнение принятых решений.

Второе условие — политическая организация, укоренённая в рабочей среде и способная соединить разрозненные социальные требования в долгосрочную программу преобразований. Её задача состоит не в подмене масс, а в политическом просвещении, координации коллективных действий, противодействии националистическому расколу и подготовке граждан к демократическому участию в управлении экономикой и общественными институтами.

Осенью 2026 года в Европе не сформировались ни массовая сеть органов самоорганизации, ни партия, способная соединить разрозненные протесты в общую классовую стратегию. Поэтому нынешняя волна недовольства сама по себе ещё не ведёт к радикальным общественным преобразованиям. Но она показывает масштаб накопившихся противоречий. Если это недовольство будет соединено с профсоюзной организацией, органами представительства трудящихся и последовательной марксистской теорией, оно сможет стать основой не реакционного бунта, а борьбы за социальное освобождение, мир и общественное управление экономикой в интересах большинства.

Волкова Катерина https://vk.ru/katerinakirbireva