Л.Г. Баранова-Гонченко. «Языком полынным говорить». Памяти иеромонаха Романа

Я глубоко убежден, что единственное противоядие, способное заставить читателя позабыть вечные «я» автора, — это полнейшая искренность последнего. (Стендаль. Воспоминания эгоиста)

Конец ХХ века (80-е, 90-е) не щадил нас не только безжалостным напором массовой культуры, но также и выбросом большого количества псевдо-значительной бардовщины, среди которой отчасти законно, но большей частью спорно, прочно закрепились имена Высоцкого и Окуджавы. Закрепились, образовав своего рода плотину. Эти талые воды поэтической оттепели, казалось, преградили путь всякому инакомыслию, инакопению, инакостилю и инакосодержанию. В национально-эстетическом, этическом, поэтическом и просто человеческом смысле гораздо более соответствующие, адекватные времени и инородному характеру песни (стихи-песни) Николая Шипилова, Виктора Верстакова, ныне покойного отца Владимира (Сидорова), Михаила Гаврюшина оставались и остались по сей день недоступными для тех, кто больше всего нуждался в них. Скажем иначе — для тех, кто нуждался в них гораздо больше, нежели в Высоцком и Окуджаве. Однако же дело сделано — законы культурной приватизации начали действовать в обществе задолго до чубайсовского ваучера.

Как вдруг (воистину «внимая Божьему веленью») на чаше весов начинает наступать некоторое неожиданное и странное равновесие — являются духовные песнопения иеромонаха Романа. Кассеты с голосом поющего монаха распространяются широко, мгновенно, легко, без ажиотажа и истерик — Россия заслушалась…

Иначе не скажешь — как гром среди ясного неба. Действительно гром (гром покаяния! гром обличения!) для мирской заблудшей души и действительно среди однообразного ясного песенно-поэтического неба с его непререкаемыми фальшивыми светилами.

Имеющий уши да услышит: «Буду я пресыщенному люду языком полынным говорить… Обличать налево и направо… Слушайте — у правды нет секретов… Ваша жизнь — греховная услада, грех скрывает жало в темноте».

О поэте иеромонахе Романе написано уже достаточно много, хотя скорее описано написанное. И просто об иеромонахе Романе уже тоже кое-что написано — и в том и в другом случае с необходимым пиететом, смирением и, я бы даже сказала, подобострастием — написано, как бы испрашивая благословения. И это так по-человечески и по-христиански понятно — иеромонах же все-таки, а не просто светский поэт! Сам отец Роман с критикою суров — не забалуешь! —

Он мнит себя росiйскою лампадой.
Держать его творенья довелось.
Ах, критик мой, панельною помадой
Твои статьи пропитаны насквозь.

Критику женского рода тут и вовсе есть над чем задуматься. Задуматься и попридержать ретивое перо.

Но, видит Бог, не только из человеческого или угодливого страха так непросто говорить о творчестве иеромонаха Романа. Само явление дает слишком много поводов к невероятному жанру в русской критике — многозначительному и глубокомысленному молчаливому раздумью.

Первоначально мы услышали его голос прямо из келии: «У меня мечта — сделаю себе я келию и закроюсь в ней… Келия моя ветхая, чётки на стене… О моя пустынная келия, ты мой Третий Рим… Келия моя тесная, сквозняки от дыр…» Или: «Вспомнил жизнь свою прошедшую — нерождённым позавидовал» — это озаряло и очищало особым светом, казалось, он никогда не покинет свою келию, не оставит ее ни на час — ее, нестандартный приют творческого вдохновения, своей поэтической молитвы: «О Всепетая Мати!.. Только бы Гефсиманийской ночью от Руси не отняла Покров… О Отроковице, Мати Света, нету силы отступленья зреть. Что еще просить мне в жизни этой — дай мне православным умереть».

По слабости человеческого эгоизма мы рассчитывали, что звуки эти будут до скончанья нашего общего века доносится до нас из этой кельи, что ничто не стронет с места нашего молитвенника и поэта, а само присутствие в мире иеромонаха Романа обещает нам в миру недостижимое равновесие и умиротворение.

Сам же иеромонах Роман сам нам это вовсе не обещал, и себя не пощадил в последующих откровениях:

Как я стремился к иноческой доле!
Увы, увы! Подъять ея не смог.
Попрал обеты вольно иль неволей.
Да судит Бог.

Меня всегда влекло уединенье,
Но жил в мiру, который не отверг.
И это раздиранье-раздвоенье
Вещало мне: — Ты ветхий человек.

Книги иеромонаха Романа (а их теперь уже много, включая избранные, или, как правильно называет их сам автор, избра́нные) — это не просто поэтические тетради, не только сложенные песнопения, но, прежде всего, дневники странствующего монаха и поэта. География их — самая обширная: Белоруссия, Украина, Молдавия, Сербия, Литва, Польша. А между ними — одинокой несгораемой свечой стоит главное место обитания — скит Ветрово во Псковских землях.

Итак, география их обширна, а содержание — мучительно, как мучительно тяжело само совмещение двух понятий: монах и поэт.

Это она, поэзия, выводит и вызывает его из кельи в мир, где он, прирождённо верующий, что высшая поэзия — молитва, узнаёт, что поэзия — также игра, театр, турнир… И что рядом с поэзией уживается ещё и критика. Но как же критика может ужиться рядом с молитвой? Вот оно — «раздиранье- раздвоенье», которое несет сам поэт иеромонах Роман и которое он неизбежно передает критику.

Верно было бы сказать, что поэт отец Роман составляет абсолютное исключение в русской поэзии, в истории литературы у него нет «братии». И дело не только в том, что монах с гитарою в руках у микрофона — явление неожиданное даже для нашей, видавшей виды культурной цивилизации. Дело в том, что он есть абсолютный антипод этой так называемой культурной цивилизации, возвышенный воин, сражающийся против ее законов.

Дело даже в том, что как монах он называет адом земное бытие — стало быть, мирское бытие, в первую очередь, а как поэт не может обойтись без его реалий, без его ритма, без его звука и музыки.

Вот почему столь же верно было бы вычислять или исчислять поэта отца Романа от самых корней традиции древнерусской, средневековорусской и современной русской поэзии. В его дидактике, поучениях и нравоучениях слышен голос одинокого странника Григория Сковороды, а в подлинно народных лирических стихах опыт Некрасова и Сурикова, Есенина и особенно Рубцова. С Рубцовым у поэта особая связь (неважно — осознанная ли). Особенно примечательно, как рубцовская «звезда полей» преображается у иеромонаха Романа в «лампадную звезду».

Кажется, что отчаянная декларация о раздираньи-раздвоеньи несет в себе неразрешимость и безысходность, ибо поэту показан мир, а монаху он противопоказан. Кажется, что гармония, без которой не наступает момент поэзии, — невозможна. Однако отец Роман, только ему одному доступной художественной молитвой, испрашивает себе эту гармонию — гармонию юродства в миру.

Это его вторая, невидимая келия, его мечта, его крест:

Сон мне приснился,
Очень странный сон:
Будто я слышу
Погребальный звон…

Виделась в чёрном
Моя Родина.
Виделось диво —
Я юродивый.

Идея юродства выношена, выстрадана, заявлена еще в ранних стихах, написанных двадцать и более лет назад:

Пробил мой час. Пора приспела.
Пойду, забыв отца и мать,
Своё нутро рубашкой белой
В воде юродства полоскать.

Пойду в подряснике потёртом,
Скуфью надвинув до бровей,
По бездорожью и потёмкам
Прельщённой Родины моей…

В этом программном, как принято говорить, стихотворении есть и ключевое слово, ключевое понятие для всех, кто слушает и читает иеромонаха Романа — «прельщенная Родина» (заметим, что при написании Родина у поэта — всегда с большой буквы!).

Чувство опасности, огромной, надвигающейся беды, которую слышит поэт и молитвенник, помогает ему обнаружить в себе, возможно, главное качество — воина. И ещё жёстче и больней, чем у Есенина («В своей стране я словно иностранец») сказано у поэта-монаха: «На земле родимой — Родина в опале».

Да, он воин Христов, и потому так непримирим к «Нафанаилам», изменившим главному в характере библейского Нафанаила — отсутствию лукавства:

Одеждой нашей нам не оправдаться,
И годы в этих стенах ни при чём,
Коль можно и служить, и причащаться,
И оставаться злобным существом…

Смеётся враг! Ещё б не веселиться!
Кто с горькою подменой не знаком?
Слыть на мiру великим прозорливцем,
У Бога быть — лукавым стариком.

Но он не только духовный воин, но еще и солдат, солдат России и православного славянства. И потому он сначала напишет:

О Сербия — ведомая к пропятью!..
И ложь и зло со славою творится!
Не от кадильниц — от пожарищ дым.
О Сербии кричать или молиться.
Братушки сербы, что же мы стоим?

И он не устоял, — отправился-таки в Сербию — как монах, как поэт и как воин — кричать и молиться одновременно.

Весь духовный, творческий, житейский путь иеромонаха Романа в конце концов и доказывает нам, что в его «раздирании- раздвоении», в его крике и молитве — особый, неповторимый, еще не опознанный и не осознанный нами дар. Дар — редкий, дар — новый. Дар нового века и времени. Это дар верных. Дар последних времен.

В раннем песнопении «Колокольный звон», озарившем Россию, особо отмеченной пронзительной простотою, он призывал и вопрошал:

Твой черёд настал,
Молодой звонарь,
Пробуди простор,
Посильней ударь.
— Господи, помилуй.

С музыкой такой
Хоть иди на смерть!
Много ли тебе,
Русь Святая, петь?

Словно готовил себя к трудному подвигу и звонаря, и поэта, и воина.

Когда он подводит итоги своей личной судьбы, они грустны, противоречивы и печальны, как и положено быть у поэта (юродивого, монаха, воина):

Я вызвал нарекания в народе
То чётками, то лирой на груди.
Но шёл, как мог, и при любой погоде
Святошам всё равно б не угодил…

Здесь что-то от ущербности? Вы правы.
Но лучше в поношеньи пребывать,
Чем смрад и гной тщеславно и лукаво
Нарядною рубахой прикрывать.

Когда же он подводит итоги двадцатого века, то с упоением молодого звонаря (именно с тем самым упоением «в бою у бездны мрачной на краю») пророчит России радость:

И как бы мiр ни собирал каменья,
Ни призывал идти в последний бой,
Русь устоит и в будущих сраженьях,
Встречая верных в Выси голубой.

От полынной горечи — к радости — непостижимая и одновременно постигаемая амплитуда его сложного поэтического дара, его непростой иноческой и мирской судьбы.

Лариса Георгиевна БАРАНОВА-ГОНЧЕНКО