В. Макарцев. Без догматизма и фарисейства

Со стороны некоторых членов научного сообщества и различного рода теоретиков порою можно услышать довольно-таки странные вещи: за религией не признается даже право быть «отражением», а только лишь чем-то фантастическим. Но без этого «отражения» порою невозможно понять процессы в человеческом сообществе, которые начались, например, несколько тысяч лет тому назад.

Ситуация намного сложнее, чем та, что отображена «казусом кунсткамеры» в басне Крылова: «Слона-то я и не приметил». Дело не просто в том, что «великое видится на расстоянии»: есть такие процессы, которые чрезвычайно трудно уловить и на значительном удалении из-за их разрастания, и единственный выход — посмотреть на них в то время, когда они только проявились, что и позволяет древнее «отражение», то есть религия, зафиксировавшая это в своих священных книгах.

Правда, порою не самым лучшим образом себя ведут и некоторые богословы, грудью вставая на пути науки, подозревая её в каких-то тайных замыслах. И здесь парадокс: чаще всего наиболее агрессивно позиционируют себя в качестве ортодоксов бывшие ученые, в одночасье ставшие «святее папы римского», пытаясь, по всей видимости, вызывающим поведением «искупить свой грех неверия»… Вот эти две силы, распаляя друг друга нетерпимостью, нередко загоняют ситуацию с поиском истины в тупик.

Ахиллесова пята современного левого движения — отношение к религии, в первую очередь, к христианству. Довольно взвешенный подход к проблеме религии основоположников коммунизма, настаивавших на том, что в вопросе её изживания не может быть насилия, а допустимо лишь естественное отмирание, отвергается сплошь и рядом. Очень часто лозунг «борьбы с религией» становится ведущим, затмевая даже «классовую борьбу». То есть имеет место «дурное, зряшное отрицание», когда вместе с водой «религиозных предрассудков» «выплескивается» и «ребенок» — наработанный тысячелетиями, пусть и противоречивый, опыт воспитания [в системе нравственных координат] нового человека.

В своей нетерпимости многие современные левые не желают замечать очевидного: и социалисты-утописты, и основоположники коммунизма, и множество большевиков воспитывались в религиозной традиции, имя которой — христианство. Имела место в советское время попытка отыскать социалистов-утопистов вне христианского мира, но она была столь неубедительна, что и след её давно простыл…

О том, что именно проблема «воспитания нового человека» похоронит советское общество, предупреждал еще Николай Бердяев в своей работе «Истоки и смысл русского коммунизма»: «Ненависть русских коммунистов к христианству заключает в себе противоречие, которого не в состоянии заметить те, чье сознание подавлено коммунистической доктриной. Лучший тип коммуниста, т. е. человека, целиком захваченного служением идее, способного на огромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследствие переработки натурального человека христианским духом».

«Результаты этого христианского влияния на человеческие души, чисто незримого и надземного, — продолжает Бердяев, — остаются и тогда, когда в своем сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сделается невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизни как служение сверхличной цели, и окончательно победит тип шкурника, думающего только о своих интересах. Этот последний тип и сейчас уже играет не малую роль и от него идет процесс обуржуазивания», — замечает Николай Бердяев.

Надо заметить, что здесь современные доктринеры пытаются возражать, указывая на предательство партийной верхушки: мол, согласно референдуму 1991 года, около 80% советских граждан высказались за сохранение СССР… Но тут имеет место логическая ошибка, именуемая «подмена тезиса»: хотя в слове СССР и есть прилагательное «социалистических», но вопрос референдума касался государства, а не социально-экономической системы. Да, имело место предательство партийной верхушки, но оно было поддержано снизу, то есть, говоря марксистским языком, «широкими народными массами». Десятки, сотни тысяч бывших комсомольцев и коммунистов ударились в «буржуазное строительство», стали капиталистами, что предательством лишь партийной верхушки никак не объяснить.

Другими словами, задача «воспитания нового человека» была провалена: люди, воспитанные в дореволюционном обществе, в котором доминировала православная вера, после октября 1917 года с неслыханным трудовым энтузиазмом возводили фундамент социалистического общества, а их потомки, прошедшие «школу атеизма» в пионерии, комсомоле и партии, сокрушили этот фундамент, совершив буржуазную контрреволюцию. Вывод напрашивается сам собой: было что-то в православной вере такое, что способствовало становлению коммунистической личности.

Давайте попробуем подойти к этому вопросу с марксистских позиций. Вот что писал по этому поводу Карл Маркс в работе «К критике гегелевской философии права»: «Религия есть общая теория этого мира, его энциклопедический компендиум, его логика в популярной форме, его спиритуалистический point d’honneur (вопрос чести), его энтузиазм, его моральная санкция, его торжественное восполнение, его всеобщее основание для утешения и оправдания». Но разве в христианском компендиуме не было зародыша коммунизма? А что такое вера в Царство Божие? — Это же вера в то, что когда-то человечество достигнет такого состояния общества, которое иначе, чем божественным, и назвать нельзя.

Здесь часто слышатся возражения с христианской стороны: мол, это божественное общество будет не на Земле. Но это, что называется, фарисейское заблуждение: «…Мы, по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда», — говорит апостол Петр. А святые Церкви, в частности Ириней Лионский, поясняют, что «ни состояние, ни сущность творения не уничтожаются, — ибо истинен и верен Устроивший его; но "проходит образ мира сего" (1 Кор. 7:31), — то есть то, в чем совершено преступление, потому что человек обветшал (износился) в этом». Речь идет об изменении «внешней оболочки» Земли, о росте, как растет ребенок, «уничтожая» свое младенчество. Точку в этом вопросе давно уже поставил Христос: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Не Марс наследуют кроткие агнцы Христовы, не Туманность Андромеды, не пепел от сгоревшей Вселенной, а Землю.

В современном научном сообществе классическую теорию «Большого взрыва» стремится заменить другая: «мира многих миров» (МММ), фундаментом которой стала «инфляционная модель». Согласно этой теории, космос «требует» появления человека: «Теория МММ тесно связана с антропным принципом (антропным отбором), спорной, но все более популярной среди космологов концепцией. Согласно антропному принципу, единственной "причиной", по которой нашей метагалактике присущи ее индивидуальные свойства, является то, что иначе не существовало бы наблюдателя, который бы мог видеть Вселенную… Следует особо подчеркнуть, — замечает далее автор цитаты, — что я обсуждаю здесь только так называемый "слабый" антропный принцип, единственную форму этой концепции, сколь-нибудь приемлемую для научного рассмотрения. "Сильный" антропный принцип — это телеологическая идея, согласно которой наше (человеческое) существование есть, в некотором таинственном смысле, цель эволюции Вселенной… в таком виде эту концепцию невозможно отнести к науке», — пишет в книге «Логика случая» Евгений Кунин.

Хотя автор цитаты и открещивается от «телеологической идеи», но «"слабый" антропный принцип», как представляется, очень хорошо согласуется с представлением о Боге как о Могущественном и Святом Обществе.

Предвидя возмущенную реакцию некоторых верующих читателей, заметим, что такого рода направление мысли действительно существует и в ортодоксальной среде. Например, самобытный православный богослов Феликс Карелин (1925—1992) в работе «Теологический манифест» (рукопись книги опубликована на сайте «Православный социализм как русская идея») формулирует это так: «Сообразность человека Богу — таков основной принцип святоотеческой антропологии, прямо вытекающей из Откровенного учения. "И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, и по подобию Нашему... И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их" (Быт. 1:26-27)».

«Раскрывая библейское учение о сообразности человека Богу, — продолжает Карелин, — Святые Отцы усматривали присутствие Божественного образа во всем духовном составе человека: в его бытии, разуме, свободе, в трихотомии человеческого духа (ум, слово и эрос ума к слову), в двух модусах существования человеческой души (в себе самой и в душевных энергиях, животворящих человеческое тело, — за счет этой особенности человек, по мнению Св. Григория Паламы, даже более сообразен Богу, чем Ангел), в нравственном чувстве человека и в его творческих способностях. Охватывая всего человека в целом и пронизывая собой весь человеческий состав, его дух, душу и тело, Божественный образ является столь же всеобщим и неотъемлемым свойством человека, как и сотворенность человека "из праха земного" (Быт. 2:7). Даже первородный грех, помрачивший человека и разлучивший человека с Богом, несмотря на всю его катастрофичность, не лишил человека Божественного образа. Но если человек сообразен Богу в принципе, — чеканит свою мысль Феликс Карелин, — то это означает, что и Бог по существу человечен, что человечность есть такое же онтологическое свойство Бога, как и Его абсолютность. Недаром Премудрость Божия, веселившаяся на кругах творения, засвидетельствовала о Себе: "радость моя была с сынами человеческими" (Притч. 8:31). В силу Своей абсолютности Бог всегда трансцендентен миру, в силу Своей человечности Бог вступает с миром в творческий, а затем и в онтологический союз».

Некоторые ревнители пытаются обнаружить в такого рода рассуждениях оккультные и гностические корни. Но все, как представляется, гораздо проще: созданная Христом Церковь, в первую очередь её Торжествующая составляющая, — это Его Божественная Невеста, взглянув на Которую, как в зеркало, мы увидим и Ее Жениха таким, каков Он есть. Да и слова Самого Иисуса Христа, когда Он отвечал апостолу Филиппу, подсказывают, что это верное направление мысли: «Столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь, покажи нам Отца?» (Ин. 14:9).

Божий Сын — это множество светоносных Личностей-Энергий, рождённых «прежде всех век» в святости и чистоте, Которых духовное единство организует в Единое Божественное Лицо, тайну чего приоткрыла Новорожденная Церковь: «У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее» (Деян. 4:32). И отсюда, как представляется, следует с неизбежностью вывод: Бог — это Святое Общество, когда-то совершившее «скачок из царства необходимости в царство свободы», познавшее до немыслимого предела «объективную реальность», так что овладело Вечностью, победившее смерть, преобразившее телесную природу своих Членов=Личностей=Энергий в светоносную, а когда пришло время родившее предвечно рождавшегося светоносного Сына, за Которым нетрудно увидеть и рожденную Святую Сестру Его, если постоянно «держать перед глазами зеркало» — Церковь: «И Дух и невеста говорят: прииди!» (Откр. 22:17).

Обратим особое внимание на следующий момент: любое самое несовершенное или даже злое земное общество есть дух, его нельзя ни потрогать руками, ни измерить, ни взвесить, ни увидеть очами: физические параметры индивидуального человека, собрания людей — без проблем, но само общество — нематериально, его можно с полным основанием назвать духом. Что нам даст знание о физиологических процессах, протекающих в членах общества, в плане познания его устроения как социального явления?...

Если принять во внимание идею «воскресения отцов» Николая Фёдорова, то можно сделать вывод о том, что, будучи Там реализованной, она, после Страшного Суда, при светоносном преображении Личностей Святого Общества и вступлении Его в права Властителя Вечности, проявляет Лицо Отца, от Которого исходит Лицо Божественной Матери: и в земном человечестве женский пол «исходит» от мужского, поскольку согласно законам генетики он определяется последним...

Ошибка еретиков в древности, видевших в Святом Духе женщину, состоит в том, что Он не может ей быть, во-первых, потому, что Его Энергиям присуща Вечная Девственность, во-вторых, по той причине, что Он есть духовно невыразимое Святое единство всего множества Матерей=Личностей=Энергий. Двухтысячелетнее почитание Божией Матери Марии есть раскрытие Небесной Матери, из Чрева Которой и был рожден Единородный светоносный Сын: «...Из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое» (Пс. 109:3). Из-за Сына выходит, но не исходит, как это утверждают католики, Вечно Девственная Его Единородная Сестра, предвечно рождающаяся неразрывно с Сыном, но сокрытая от похотливых человеческих глаз и душ. Именно о Ней, думается, говорится в следующих строках Апокалипсиса: «И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр. 21:2). Конечно, здесь и речи не может идти о каком-либо «телесном соитии», «ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии на небесах» (Мф. 22:30), — говорит Иисус Христос, проясняя вопрос с гуриями и «любовными утехами».

Ошибка русских философов и поэтов заключается в том, что в Боге нет «вечно женственного», но лишь Вечно Девственное. Современное гендерное безумие вкупе с содомией — это следствие еретического представления о Боге, попрание божественной природы сотворенных Им людей, в которой имеет место «благое различение любви».

Когда же «исполнились сроки», Бог, то есть это Святое Общество, сотворило наш космос и нас по Своему образу и подобию. Отсюда-то и понятно становится то, почему Оно знает добро и зло (Быт. 3:22). Проясняется и обетование, о котором говорит апостол Петр словами «соделались причастниками Божеского естества»: стать «причастником Божеского естества» — это быть принятым в члены этого Святого Общества. Рождение Иисуса Христа — это рождение Сына Божьего на Земле из Божественной клетки Небесного Сына, перенесенной силой Бога во чрево Пресвятой Девы Марии, предварительно предуготовленной Духом Святым, то есть Непорочной Вечно Девственной Небесной Матерью Христа. Все остальные клетки, весь «строительный материал» Его тела — наши, земные, поэтому Он и называет Себя «Сын Человеческий». Но Его генотип — Божественный, Он — Клон Небесного Сына, поэтому-то Он есть самый настоящий Бог. Лишь только стремление к святости, которая есть «одеяние любви» к ближнему и к Небесному Обществу Правды рождает совершенный социум: «Освящайтесь и будьте святы, ибо Я [Господь, Бог ваш] свят» (Лев. 11:44).

И если в нашем сотворенном космосе человечество, образованное из «праха земного», имеет начало, то у нашего Творца — Небесного Человечества — начала нет: Оно «просыпается» в Вечности и господствует над нею во всех её проявлениях. В связи с этим представляется заслуживающей внимания в плане понимания Вечности Божественного Разума следующая философская мысль Владимира Ленина из его работы «Материализм и эмпириокритицизм»: «...Логично предположить, что вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением, свойством отражения...». Другими словами, начала появления «ростков сознания» нет, поэтому «основной вопрос философии» — «что первично, дух или материя?» — теряет всякий смысл вне рамок злободневной идеологической повестки, хотя и оправданной историческим моментом, когда социальные извращения подавали как «веления разума».

Если использовать аналогию, то можно предположить, что в «естественной религии» этого Святого Общества, именуемого Богом, с момента её зарождения присутствовала мысль о будущем «скачке из царства необходимости в царство свободы» и, соответственно, настраивалась душа на это Событие, то есть решался вопрос «воспитания Нового Человека». А «пустое, зряшное отрицание» наших доморощенных псевдомарксистов выбрасывает земной компендиум, в котором сконцентрирован тысячелетний опыт человечества, на свалку истории. Пожалуй, это нечто даже намного более неразумное, чем луддизм, поскольку ведет в исторический тупик, из которого выхода нет. Мысль, что в религии отсутствует что-либо ценное, что все, связанное с ней, должно быть целиком и полностью отвергнуто и отброшено настолько противоречит диалектике, что только диву даешься, как она вообще могла овладеть умами людей, считающих себя приверженцами диалектического метода.

Другой момент. Одним из столпов коммунистической теории является положение о классовой борьбе. Безусловно, оно имеет под собою основание, ибо невозможно отрицать очевидное. Но и все же этот вопрос, как представляется, не исследован до конца. Каким образом возникает это явление и кто является носителем духа классовой борьбы? Откуда этот дух проистекает? Думается, что именно христианство дает исчерпывающий ответ на этот вопрос. Люди, усвоившие марксизм поверхностно, часто говорят, что, мол, религия — это фантастические представления об окружающем нас мире. Но основоположники говорили иначе: «…Религия является не чем иным, как фантастическим отражением в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни, — отражением, в котором земные силы принимают форму неземных», — пишет Фридрих Энгельс в работу «Анти-Дюринг». То есть здесь доктринёрами опускается или затушёвывается слово «отражение». К слову, эта мысль не нова. Задолго до основоположников коммунизма её высказал св. Григорий Нисский (IV век): «...Всякая тварь не может обширностью своего воззрения выйти из самой себя, но всегда в себе пребывает, и на что ни смотрит, видит себя, хотя и думает, будто видит нечто высшее себя, однако же не имеет по естеству и способности смотреть вне себя...».

В любом случае отражать, пусть и фантастически, какие-то явления человеческого общества наиболее наблюдательные его члены могли с незапамятных времен. По меньшей мере именно такого плана «отражением» обязаны признать левые, если они еще способны оставаться на позициях диалектики, пророчество Иисуса Христа о «пшенице и плевелах» или, в другом месте, об «овцах и козлах». Вот как Он говорит о «пшенице и плевелах» в Евангелии от Матфея: «…Приступив к Нему, ученики Его сказали: изъясни нам притчу о плевелах на поле. Он же сказал им в ответ: сеющий доброе семя есть Сын Человеческий; поле есть мир; доброе семя, это сыны Царствия, а плевелы — сыны лукавого; враг, посеявший их, есть диавол; жатва есть кончина века, а жнецы суть Ангелы. Посему как собирают плевелы и огнем сжигают, так будет при кончине века сего: пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов; тогда праведники воссияют, как солнце, в Царстве Отца их» (Мф. 13:36-43). Здесь речь идет о происхождении двух «эсхатологических классов» людей: «класс» «доброго семени», то есть «пшеницы», — от Бога, «класс» «плевел» — от «врага рода человеческого». Вот это — единство и борьба «пшеницы и плевел» — и есть «антропологическое противоречие», оказывающее влияние в какие-то моменты истории и на классовую борьбу в её марксистском понимании.

Возвращаясь к Евангелию отметим, что для прояснения вопроса «антропологического противоречия» для нас не менее важно и другое место из Матфея: «Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую» (Мф. 25:1-33). Чем ценно это место Евангелия? Прежде всего тем, что предоставляет возможность вникнуть в существо вопроса, применяя соответствующую аналогию, хотя и заимствованную из животного мира, но, тем не менее, вполне допустимую и верную. Дело всё в том, что поведение овец и коз различается кардинальным образом. Овцы — это сугубо коллективные животные: на пастбище они, как правило, держатся вместе, и очень тесно соприкасаясь друг с другом, буквально морда к мордочке, без толкотни поедают траву. На опасность реагируют молниеносно и одновременно, как единое существо. Овцы всецело послушны воле пастуха, узнают его голос. И бараны, как и овцы, дают хороший настриг шерсти.

Совершенно иное дело — козы (речь об обычных козах). На пастбище они сразу же разбредаются в разные стороны, то есть «атомизируются». Едят не всё подряд, но выискивают наиболее сочное и вкусное, что позволяет им очень быстро нагуливать жирок. Козы очень своенравны, непослушны, всегда пытаются улизнуть от пастуха. Они проявляют невероятные чудеса изворотливости в поисках вкусной пищи: залезают на деревья, на крыши домов, на скалы. Собак они, чаще всего, ни во что не ставят, могут бодаться и с хищниками: вспомните нашумевшую историю с тигром Амуром и козлом Тимуром в Приморском сафари-парке. В Евангелии Христос говорит о козлах, а не о козьем племени вообще, а с козла, в отличие от барана, как известно, взять нечего, кроме невыносимого смрада, единственная его забота — лакомая пища и похоть.

Так же и среди людей: одна часть склонна к коллективизму, приносит «шерсть», то есть трудится на благо общества; другая — думает, в первую очередь, о том, что бы урвать… Первые отличаются кротостью, тогда как вторые заражены гордыней. Конечно, граница между этими «эсхатологическими классами», пока человек жив, вполне проходима: возможно падение в «класс» «козлов», как и восстание из него через покаяние и переход в «класс» «овец». Правда, на «полюсах» «антропологического противоречия» такого рода передвижения чрезвычайно затруднены, хотя, вероятно, и возможны до поры до времени… И «овцы» и «козлища» имеются во всех классах, слоях и прослойках любого общества.

Но из этого «антропологического противоречия» следуют весьма неожиданные выводы. Скажем, то, что накал классовой борьбы всецело зависит от «козлищ», которых хватает во всех порах общества: их поведение и определяет её ожесточенность. И еще яснее: «овцы» всегда до последнего избегают «борьбы классов» в силу своего кроткого характера, хотя, несомненно, время от времени будут втягиваться в неё по различным причинам. Получается, что масштаб классовой борьбы в значительной степени определяется столкновением между собою «козлищ», либо «боданием» «козлищ» с «пастухами». Строго говоря, у «козлищ» нет «пастухов»: они анархисты по натуре, склонные к низложению любого авторитета. Однако заметим, что классовая борьба в марксистском понимании носит несколько иной характер, нежели «антропологическое противостояние» между «пшеницей и плевелами»: первая — явление сугубо экономическое и политическое, второе, — в первую очередь, духовно-нравственное. Из логики «антропологического противоречия» следует, что «овцы» будут тяготеть к монархии, аристократии и политии, а «козлища» — к тирании, олигархии и охлократии, прикрывающейся одеждами демократии.

Известно, что революции основоположниками коммунизма названы «локомотивами истории». Если рассматривать их через призму «антропологического противоречия», то обнаруживается следующее: «топливом» буржуазных революций всегда является энергия «козлищ», будь это «революционная буржуазия», вплоть до мелкой, правые радикалы или анархисты, эсеры или троцкисты и прочие им подобные — всюду мы видим картину буйства «козлищ». Нетрудно заметить, что победоносных социалистических революций гораздо меньше, чем буржуазных. Кротость «овец» не позволяет прибегать к масштабному «революционному насилию». Вот поэтому-то для успеха «пролетарской революции» так важно наличие праведного и мудрого вождя, который берет на себя роль монарха-пастыря: при этом условии революционный потенциал «овец» раскрывается в полной мере. Но, поскольку единство и борьба противоположностей, то есть «пшеницы и плевел», никуда не исчезает, постольку через определенное время, когда вождь уходит, все возвращается на круги своя: «козлища» совершают контрреволюцию и общество вновь приходит в буржуазное состояние, что, как представляется, является ярким свидетельством пробуксовки «локомотивов истории».

Совершенно очевидно, что для решения проблемы требуется не обыкновенная социальная революция, а революционное разделение «овец» и «козлищ» на два полностью независимых друг от друга «стада»: лишь это позволит «локомотиву» «тронуться в путь». Большевистская партия, изначально «распадающаяся» в себе самой на два полюса (условно, троцкистский и сталинский), вслепую нащупала этот путь, результатом чего стал поворот к НЭПу: «козлища», отойдя от революционного бешенства, втянулись в активную буржуазную деятельность, что позволило стране, истерзанной потрясениями, малость передохнуть.

Когда доктринёры пытаются вне данного «антропологического противоречия» разрешить вопрос, почему в СССР производительность труда была ниже, чем в капиталистических странах, то заходят в тупик: для пролетариев, для свободного труда на благо общества были созданы все условия, но без «приманки корысти» или «кнута принуждения» (выражения создателя Крестовоздвиженского Трудового Братства Н.Н. Неплюева) ничего не получалось. Однако, если смотреть на это дело с позиций «антропологического противоречия», никакой загадки нет: без «приманки корысти» «козлища» в социалистическом обществе не могут плодотворно трудиться, они будут тихо саботировать всё и вся, перекладывая большую часть трудовой ноши на «овец», что, в свою очередь, требует применения «кнута принуждения» к общественно-полезному труду.

После контрреволюции наиболее активные «козлища», завладев народной собственностью и превратив её в частную, приступают к «стрижке овец», применяя все виды потогонной системы, выстраивая под это определенным образом социально-экономическую жизнь общества. «Овцы», в силу своей кротости, продолжают работать в меру сил и умения, без саботажа. Вот и вся разгадка с производительностью труда в противоположных социально-экономических системах.

Некоторые исследователи полагают, что, прояви советское руководство сообразительность, то есть наладь оно выпуск кружевных трусиков, натуральных джинсовых костюмов, напечатай в достаточном количестве книг запрещенных философов и сделай прочее в этом же духе, — никакой контрреволюции в СССР и не произошло бы. Данный подход к проблеме представляется поверхностным: «козлищ» это бы не остановило, разве что несколько оттянуло неизбежный конец.

Обратите внимание, когда родилась Церковь, то в ней с первых же часов ее существования был установлен коммунистический принцип распределения: «Все же верующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого» (Деян. 2:45), — читаем в Новом Завете.

Почему это произошло, как представляется, совершенно очевидно: волею Небес в первой христианской общине были собраны одни лишь «овцы». А случайно затесавшуюся меж ними чету «козлищ» — Анания и Сапфиру — вовремя отсекли от «стада» (Деян. 5:1-11). Правда, когда апостолы ушли из жизни, все вернулось на круги своя, о чем в IV веке поведал Иоанну Кассиану Римлянину (в восемнадцатом собеседовании) авва Пиаммон, называвший «овец» и «козлищ» «киновитянами» и «сарабаитами» соответственно, которые к тому времени уже в монастырях (!) соперничали «между собою почти равной численностью».

Эсхатологическое разделение человечества на «овец» и «козлищ» и позволит преодолеть перманентный кризис, связанный с «антагонизмом классов»: у них совершенно разное представление о будущем. Для «овец» оно заключается в достижении через любовь к ближнему и стремление к святости такого единства рода человеческого, при котором он превращается в единое целостное существо, что и демонстрирует своим существованием торжествующая Церковь. В этом существе преодолевается даже «мы», когда каждая его личность-энергия с полным правом говорит: «Я — и есть это могущественное существо». Этот аспект очень тревожит противную сторону, озабоченную «исчезновением личности». Но какая природа личности исчезает? Ответ, как представляется, очевиден: греховная. Представление о будущем «козлищ» связано с превращением каждой индивидуальности с её греховной сердцевиной в пост-человека, в изолированного от других божка, ведущего непрекращающуюся ни на секунду «борьбу за существование», дабы хотя бы на мгновение прочувствовать торжество гордыни. Но закончится движение в эту сторону, по слову Иисуса Христа, плачем и скрежетом зубовным…

Вячеслав МАКАРЦЕВ