В. Букарский. О чём на самом деле говорит евразийство?

В последнее время мы наблюдаем системную и скоординированную атаку на евразийство как мировоззрение и историко-философскую традицию. В этой кампании участвуют фигуры, обладающие неким публичным и институциональным весом: доктор исторических наук Сергей Перевезенцев, викарий Патриарха Московского и всея Руси, председатель Синодального миссионерского отдела архиепископ Зеленоградский Савва (Тутунов), телеведущая каналов «Звезда» и «Спас» Анна Шафран и многие другие, «имя им легион».

Их выступления различаются по интонации и жанру — от академической лекции до телевизионного разглагольствования и сетевого памфлета, — но сходятся в одном: евразийство объявляется либо ошибкой, либо угрозой, либо даже прямой формой русофобии.

Примечательно, что вектор критики заметно сместился. Если ранее основным объектом нападок был современный философ Александр Дугин, которого удобно было представить «маргинальным радикалом», «политическим провокатором» или «еретиком», то сегодня удар наносится уже по самим истокам евразийской мысли. Под сомнение ставятся идеи и научная добросовестность Николая Трубецкого и Петра Савицкого, философское наследие Льва Карсавина, историческая концепция Льва Гумилёва. Тем самым евразийство пытаются не просто оспорить, а делегитимировать ретроспективно, представить его случайным, искусственным и якобы изначально враждебным русской истории и православной традиции.

Принципиально важно подчеркнуть: эта атака не случайна ни по времени, ни по составу участников. Евразийство становится объектом давления именно в тот момент, когда прежняя западоцентричная модель мирового устройства переживает системный кризис, а Россия вновь вынуждена формулировать собственный цивилизационный проект — не декларативно, а экзистенциально. В такие периоды всегда обостряется борьба не за тактику, а за основания: за право определять, кто мы, откуда мы и в каком историческом времени живём.

Особую тревогу вызывает то обстоятельство, что значительная часть этой критики исходит не от откровенных западников или внешних идеологических оппонентов России, а из среды, претендующей на роль хранителя традиции, исторической памяти и православной идентичности. Тем самым евразийство объявляется «чуждым» именно теми, кто фактически монополизирует право говорить от имени «русского», «православного» и «исторически верного».

Подобная стратегия не может быть объяснена лишь научными разногласиями. Речь идёт о борьбе за интерпретацию российской истории, идентичности и цивилизационного выбора, где евразийство выступает не как частная теория, а как альтернативная рамка мышления, несовместимая ни с западничеством, ни с упрощённым национально-романтическим изоляционизмом. Именно поэтому оно сегодня становится объектом столь ожесточённой критики — и именно поэтому эта критика требует внимательного, принципиального и аргументированного ответа.

Антиевразийская критика приведённых выше авторов удивительным образом повторяет одну и ту же ошибку: она спорит не с евразийством, а с его грубой карикатурой, созданной либо западной пропагандой, либо поверхностным чтением, либо сознательной подменой понятий. Евразийство объявляется русофобией, Орда — абсолютным злом, а сама проблема — якобы надуманной. Это удобно, но это неверно.

Евразийство никогда не утверждало, что Орда была «добрейшим другом» Руси или что монгольское нашествие не было трагедией. Трубецкой прямо писал о катастрофичности XIII века. Гумилёв говорил о «пассионарной обскурации». Но евразийцы отказывались от морализаторской историософии, где история — это борьба ангелов и демонов. Орда — не метафизический враг, а геополитическая и цивилизационная среда, в которой Русь выжила, адаптировалась и трансформировалась. Это принципиально иное утверждение.

Ключевая подмена, совершаемая антиевразийской критикой, состоит в отождествлении Орды, как исторического факта насилия — с Ордой как системой управления и пространственного господства. Евразийство никогда не оправдывало насилие завоевания; оно анализировало последствия включённости Руси в степную имперскую систему — последствия, которые невозможно отменить задним числом и бессмысленно игнорировать.

Исторический факт: Русь не была включена в Орду как улус. Она не подверглась ни исламизации, ни этническому растворению. Русь сохранила веру, язык, княжескую династию, собственную армию и финансовую систему. Это уникальный случай в истории имперских завоеваний. И евразийцы задают закономерный вопрос: почему?

Тезис Сергея Перевезенцева о том, что Московское государство формировалось «в борьбе с Ордой», не опровергает евразийство, а подтверждает его примитивное непонимание. История не знает чистых форм: Рим воевал с эллинами и заимствовал у них культуру и философию; Византия боролась с Персией и переняла её дворцовый церемониал; варварская и раннехристианская Западная Европа формировалась в борьбе с Римом, но перенимала римское право.

Евразийцы не утверждали, что русская государственность целиком «произошла» от Орды. Они утверждали, что московская форма государственности сложилась в евразийском пространстве, в диалоге, конфликте и симбиозе с ордынской политической матрицей. И это эмпирический факт: ямская система, переписная практика, военно-административная централизация, фискальная вертикаль, представление о власти как сакральной ответственности, а не на контракте — всё это наследие Золотой Орды. Вместе со словами: «деньги», «ямщик», «казна», «таможня», «отечество» и «лошадь».

Апелляция исключительно к Библии и византийскому опыту, как источникам московской государственности, носит характер богословско-идеологического редукционизма. Священное Писание формирует нормативный горизонт власти, но не объясняет её административных форм; византийская традиция задаёт символику и идею православной империи, но не даёт ответа на вопрос, почему именно московская, а не, к примеру, галицкая или новгородская модель оказалась жизнеспособной в условиях евразийского пространства.

Особенно странно звучит утверждение, что евразийство якобы «не видит» в русском человеке христианскую цивилизацию. Трубецкой и Карсавин — православные мыслители. Савицкий прямо писал, что Православие — ось евразийской цивилизации. Гумилёв никогда не отрицал религиозный фактор («Крещение дало нашим предкам высшую свободу — свободу
выбора между Добром и Злом, а победа православия подарила Руси тысячелетнюю историю» — «От Руси до России»), но отказывался сводить историю к богословскому схематизму.

Лев Гумилёв вводит в анализ то, что полностью отсутствует у его критиков, — антропологию исторического поведения. Русский этнос формируется не в лабораторных условиях «чистой традиции», а в зоне контакта леса и степи, оседлого и кочевого, христианского и дохристианского. Игнорирование этого факта превращает разговор о православной цивилизации в абстрактную проповедь, оторванную от реальной истории народа.

Евразийство говорит не о подмене Православия, а о форме его исторического бытия: православное христианство на Руси воплотилось не в западной и не в византийской, а в евразийской форме. Это Православие не индивидуалистическое, не «юридическое», не схоластическое, а соборное, имперское, общинное. И именно эта форма оказалась устойчивой в «мире Леса и Степи», в отличие от латинского.

Обвинение евразийства в русофобии — это, по сути, аргумент отчаяния, поскольку евразийство как раз отвергает представление о русских как «недоевропейцах», отказывается считать Запад авторитетным мерилом, и наконец, утверждает уникальность русской цивилизационной миссии. Настоящая русофобия — это стремление вписать Россию в западный канон, отрицание её степного измерения, страх перед собственным пространством. Евразийство же говорит: Россия — не «Европа плюс», не «Орда минус», а самостоятельный цивилизационный континент.

Таким образом, антиевразийская критика терпит не частное, а системное поражение: она неверно понимает предмет спора, подменяет анализ моральными клише и игнорирует реальные механизмы исторического становления России. Спор идёт не о прошлом — он идёт о праве на будущее.

Да, евразийцы спорили между собой. Да, не было «единой методологии» в узком смысле. Но было общее интуитивное ядро: география как судьба, цивилизация как организм, история как нелинейный процесс, Россия как евразийский синтез. Отказ от этой рамки — это возврат либо к западничеству, либо к этнографическому фольклоризму.

В современном контексте отказ от евразийской рамки неизбежно ведёт либо к реанимации западнических моделей, замаскированных под «христианский универсализм», «консерватизм христианского севера», либо к беспомощному культурному изоляционизму, неспособному мыслить пространство, империю и многонациональное государство. Именно поэтому евразийство сегодня вызывает у наших националистов столь стойкое раздражение: оно мешает упростить Россию до удобной, управляемой схемы.

***

Антиевразийская полемика строится целиком на страхах: перед сложной историей, перед степью, перед не-европейским измерением России. Но история не нуждается в оправданиях. Она требует понимания.

Евразийство — не про «наследие Орды» как клеймо. Оно про преодоление травмы, превращённой в силу. И если сегодня снова говорят о «Великом стоянии» 1480 года, то стоит помнить: на Угре победили не те, кто отрицал степь, а те, кто научился жить в Евразии и управлять ею.

Антиевразийская кампания, свидетелями которой мы являемся сегодня, — это не спор о терминах, не академическая дискуссия и не частное несогласие школ. Это борьба за право России быть собой, мыслить собственную историю без оглядки на внешние каноны и внутренние догмы, признавать сложность своего генезиса, не превращая его ни в повод для покаяния, ни в объект мифологического самообеления.

Евразийство раздражает именно потому, что оно лишает удобных иллюзий. Оно не позволяет спрятаться за стерильной схемой «мы — только и исключительно Европа», и не даёт скатиться в примитивное отрицание собственного степного измерения. Евразийство утверждает: Россия состоялась не вопреки своему пространству, а через него; не через бегство от истории, а через её освоение; не через отрицание трагедий, а через их преобразование в государственную и цивилизационную форму.

Те, кто сегодня клеймит евразийство как русофобию, на деле предлагают России интеллектуальное разоружение. Они требуют отказаться от языка, на котором можно говорить о власти, Империи, соборной полиэтничности, континенте, исторической ответственности. Они подменяют живую традицию мёртвой схемой, где православие существует вне истории, государственность — вне пространства, а народ — вне времени.

Евразийство же настаивает на ином: на ответственности за целое, на мужестве признания своей судьбы, на способности мыслить Россию как цивилизационный субъект, а не как объект чужих интерпретаций. Поэтому сегодня защита евразийства — это не защита школы или набора идей. Это защита права на суверенное мышление, права говорить о России не языком оправданий или обвинений, а языком понимания и воли. Отказ от евразийской рамки означает капитуляцию — либо перед Западом, либо перед собственным страхом истории.

Именно потому спор о евразийстве нельзя проигрывать. Не из-за прошлого — ради будущего.

Владимир БУКАРСКИЙ

Источник: «Центр Льва Гумилёва»

***

Комментарий философа-евразийца Рустема Вахитова (ТГ-канал «Красная Евразия»»):

К сказанному Владимиром Букарским могу только добавить несколько слов о выступлении историка и писателя Сергея Перевезенцева (https://t.me/serp1380/9754). Он ведь не первый, кто пытается «опровергнуть евразийство», обращаясь к письму Трубецкого к Савицкому от 8-10 декабря 1930 года, где первый пишет о своем разочаровании в некоторых идеях своей молодости (а не в евразийстве в целом), да и даже не в самих идеях, а в степени их разработки и формах изложения.

Судя по тому, что Перевезенцев приписывает евразийцам «синтез православия и ислама», евразийцев он не читал. Впрочем, как и Данилевского, которому он  приписывает утверждение о существовании некоей «российской цивилизации» (на самом деле Данилевский писал о «славянском культурно-историческом типе», куда входит не только Россия, но и земли западных и южных славян).

Вообще, конечно, поражает, с каким апломбом и в каких выражениях доктор наук (!), профессор МГУ (!) рассуждает о научном направлении, созданном и развиваемым выдающимися русскими учеными (не только Трубецким, но и Георгием Вернадским, Петром Савицким, Романом Якобсоном, Николаем Алексеевым – никто из них не отрекался от евразийства) – «бессмыслица», «мешанина»! Если уж представитель российского академического сообщества так отзывается о русских учёных, признанных во всем мире, чего ж мы ждем от наших западных «оппонентов»? Западные русофобы ведь скажут: если они сами не уважают свое наследие, почему мы должны церемониться?

А теперь вернемся к письму Трубецкого, которое Перевезенцев явно читал (он цитирует фразу из него). А вот разъяснений к нему одного из крупнейших сегодня комментаторов и  публикаторов евразийцев К.Б. Ермишиной он явно не видел. А Ермишина уже указывала на то, что известно всем специалистам по евразийству, которые судят о нем не по вырванным из контекста цитатам из одного частного письма, а по всей эволюции идей евразийцев. 

Во-первых, Трубецкой писал это письмо, конечно, не рассчитывая, что его опубликуют, и, кстати, он тогда находился в глубокой депрессии и даже лечился от нее у психоаналитика. Мало ли что человек в депрессии скажет в частном письме! Но тут уже целую концепцию на основе этого опровергнуть тщатся!

Во-вторых, даже в этом письме Трубецкой вовсе не утверждает, что все евразийство – «бессмыслица» и «мешанина», что приписывает ему легкий на обобщения Перевезенцев. Трубецкой пишет, например, о своем с Савицким евразийстве: «Мы оказались великолепными диагностами...». Сожалеет он о том, что они тогда, будучи людьми молодыми,  допускали «слишком широкие обобщения». Что ж, бывает, даже с людьми совсем не молодыми. Перевезенцеву вон уже 65 лет (Трубецкому, когда он писал это письмо, было 40), а он страсть как любит обобщения! – из фразы в частном письме вывел опровержение целой теории!

А ведь из этого замечания вовсе не вытекает логически, что Трубецкой отрекся от евразийства в целом. И его дальнейшие проступки  как раз это показывают. Ермишина уже писала, что и после написания этого письма Николай Сергеевич сотрудничал с евразийскими изданиями (так, он печатался в альманахе «Новая эпоха» (1932), в «Евразийских тетрадях» (1934)), переписывался с Савицким, выдвигал в письмах  интересные евразийские идеи и даже приветствовал 1-й съезд евразийской партии!

Ну и в-третьих, а если бы Трубецкой и написал, что он отрекается и что он больше не евразиец, что с того? Истинность или ложность концепции можно выяснить лишь обсуждая саму эту концепцию, а не то, что о ней говорил один (!) из ее авторов, да еще и в частной переписке и в расстроенных чувствах. А о способности Перевезенцева обсуждать идеи евразийства говорит его убеждение, что евразийцы «синтезировали православие и ислам» (тогда как все евразийцы были людьми православными и даже строго церковными, об исламе почти ничего не писали и отношения к нему не имели).

Впрочем, Букарский прав: Перевезенцева (и главное, того, кто за ним стоит и кто велел снять и распространить это интервью и организовал всю серию подобных публикаций) евразийство ведь как таковое не интересует. Их интересует другое: как бы столкнуть русских и восточные народы, вовлеченные в российское цивилизационное пространство, а также Россию и ее восточных союзников.

Перед нами новые западники – не либеральные, как в 90-х, а правые и ультраправые! Но все равно западники, видящие будущее России лишь в союзе с Западом (только перелицованным в согласии с программами Трампа и Ле Пен) и выступающие против «поворота к Востоку», который совершает наше нынешнее руководство.

Не могут же они прямо сказать, что они против «линии руководства»! Им даже намекнуть на это боязно! Ругать Савицкого и евразийцев 1920-х куда безопаснее... И убеждать русских, что «Россия – це Еуропа» и с азиатами нам, мол, не по пути... Где-то мы нечто подобное уже, впрочем, слыхали...