Славянские корни: взгляд лингвиста. К 95-летию со дня рождения О.Н. Трубачёва

23 октября исполняется 95 лет со дня рождения русского учёного, филолога-слависта, академика Олега Николаевича Трубачёва (1930-2002). Ему принадлежит ряд концепций, связанных с древней историей славян, которые, кажется, пока недостаточно известны широким кругам (в том числе и тем, кто интересуется славянской темой). В преддверии 100-летнего юбилея мыслителя, который будет отмечаться в 2030 г., считаем важным осветить основные направления его интеллектуальной работы.

Олег Трубачёв родился в 1930 г. в Сталинграде, в семье врача (1, с. 29). Подростком он оказался в ключевом месте всей истории XX века – в гуще Сталинградской битвы, когда под бомбами погибли его дед и бабушка, затем находился в эвакуации в г. Горьком. После войны семья перебралась в Днепропетровск, где в 1952 г. Олег Николаевич окончил филологический факультет местного университета.

Уже в студенчестве определились его научные интересы – это история славянских языков, этимология, ономастика. На пятом курсе он представил сразу две дипломные работы – «Общеславянская лексика в основном словарном фонде русского языка» и дополнительную – «О болгарском возрождении».

Сразу после окончания университета Трубачёв был приглашён в Москву, где работал в газете «Комсомольская правда» и в Антифашистском комитете советской молодёжи. В 1953 г. он поступил в аспирантуру Института славяноведения АН СССР, а в 1958 г., защитив диссертацию «История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя», получил степень кандидата филологических наук.

С этого времени Олег Николаевич принимал участие во всех международных съездах славистов, проходивших в разных славянских странах, объединившихся в то время в рамках социалистического содружества. Его отличала необычайная языковая одарённость, которая позволила ему свободно владеть всеми славянскими языками и многими другими, как индоевропейскими, так и языками других языковых семей (например, венгерским).

В 1966 г., в возрасте 36 лет, он защищает докторскую диссертацию «Ремесленная терминология в славянских языках», становится заместителем директора Института русского языка АН СССР, заведующим сектором этимологии и ономастики. С 1972 г. Трубачёв – член-корреспондент Академии наук СССР, с 1992 г. – академик РАН. В 1994 г. учёный был награждён золотой медалью им. В.И. Даля РАН за многотомный фундаментальный труд «Этимологический словарь славянских языков (праславянский лексический фонд)».

Уже в советское время Трубачёв вёл и большую пропагандистскую работу, писал научно-популярные статьи об истории славянства (например, статья 1984 г. «Свидетельствует лингвистика» была опубликована в газете «Правда»). К диссидентскому движению, с 60-х годов получившему распространение и в филологической среде, он относился крайне отрицательно.

Активная общественная деятельность О. Трубачёва относится к 90-м годам. В 1991 г. он вместе с Ю. Бондаревым, В. Распутиным, С. Бондарчуком, Л. Леоновым, Б. Рыбаковым выступил в защиту Библиотеки им. В.И. Ленина (1, с. 412). Учёный состоял в патриотической Ассоциации по комплексному изучению русской нации (АКИРН), принимал участие в создании Международного фонда славянской письменности и культуры, выступал на Кирилло-Мефодиевских чтениях в Московском университете. На основе этих выступлений была издана его книга «В поисках единства», посвящённая сложным вопросам славянской истории и языкознания.

В 1996 г. Трубачёв возглавил Национальный комитет славистов Российской Федерации. В 1999 г. он оказался в Югославии, как раз тогда подвергнутой НАТОвским бомбардировкам, и активно поддержал сербский народ. По словам Ю.М. Лощица, «единство славянского мира было для него и исторической данностью, и идеалом, было его работой, смыслом его жизни» (1, с. 441).

Он резко выступал против проектов перевода русского языка на латиницу. Например, член-корреспондент РАН С.А. Арутюнов писал, что Россия должна отказаться от «особости русского пути, евразийства» и «интегрироваться в Европу. И одним из необходимых условий этого… является перевод письменности всех народов России на латинский алфавит» (1, с. 448).

Трубачёв в своём ответе Арутюнову, помимо исторических, культурных и религиозных аргументов, в частности, указал: «Более тысячи лет назад черноризец Храбр уже сказал о трудности передачи любой другой графикой – греческой ли, латинской ли – именно фондовых отличительных звуков славянской речи, таких как ‘ж’, ‘ч’, ‘ш’, ‘щ’. Мы что же, перейдём на какие-то громоздкие, уродливые комбинированные обозначения этих звуков с помощью скудной латиницы?» (1, с. 449). Даже «легкомысленно» отказавшиеся от кириллицы румыны вынуждены были придумывать для латиницы свои «усовершенствования» (1, с. 445), потому что она не могла передать фонетический строй румынского (романского!) языка. Что уж говорить о славянах?

Кириллице Трубачёв всегда уделял особое внимание. «Ведь даже значительность петровских преобразований, – писал он, – выразилась не столько в европеизации государственных и общественных институтов, сколько, может быть, в том, что не посягнули на русское кирилловское письмо. Ограничились лишь умелой модернизацией его начертания, причём сделано это было так удачно, с таким тактом, что другие славяне, пользующиеся кириллицей, без колебаний перешли потом на русский гражданский шрифт» (2, с. 25).

О.Н. Трубачёв пришёл к своим политическим взглядам через науку. Филология была для него первична, общественная же деятельность являлась только логическим выводом из деятельности научной. Историк М.В. Назаренко отмечал, что в работах Трубачёва, «при всём их строгом академизме, всегда ощутимо присутствовала и их одухотворяла интуиция исторического достоинства предков: России, Руси, славянства».

Важнейшим делом жизни Трубачёва стала разработка концепции «дунайской прародины» славян (впрочем, название это условно, так как к самому понятию «прародины» учёный относился весьма критично), которую он представил научной общественности на съезде славистов в Братиславе в 1983 году. Идея дунайского происхождения славян высказывалась и более ранними авторами, начиная со словацкого просветителя XIX в. П. Шафарика, а корни её восходят к «Повести временных лет», где прямо указано, что в начале своей истории «сели славяне по Дунаю».

Однако в настоящее время в науке (и, соответственно, в общественном сознании) господствует представление о месте формирования славянского этноса к северу от Карпат – будь то юг Польши, запад Украины или более обширные ареалы, откуда и началось расселение славян во все стороны и их разделение на восточных, западных и южных. При этом в качестве ближайших родственников славян внутри индоевропейской семьи обычно рассматриваются народы балтийской группы.

Обе эти гипотезы Трубачёв подверг обоснованной критике. По его мнению, славяно-балтийское родство было не столь уж близком, а центры формирования этих групп находились в относительном отдалении друг от друга. «Изначальность балто-славянской языковой близости подвергается сомнению, – писал он, – общим является название железа, но железо – самый поздний металл древности (балто-славянские контакты не древнее эпохи железа?). Особенно уязвима известная теория происхождения славянского из балтийского» (3, с. 8).

Если балтийская ветвь индоевропейцев выделилась как раз в регионе к северу от Карпат, то славянская – в Среднем Подунавье, на территории, известной в античности как Паннония, и в прилегающих к ней областях (современная Венгрия и её ближайшие соседи). То есть балтийская группа занимала в индоевропейском комплексе периферийное – северо-восточное – положение, в то время как славянская – центральное (3, с. 9).

Именно славян имели в виду античные авторы, говоря о «паннонцах» (3, с. 52). То есть, парадоксальным образом, центр формирования славянства был именно там, где сейчас славянский ареал разорван поселившимися здесь в раннем средневековье финно-уграми (венграми). Но не случайно именно живущие рядом с венграми словаки сохранили в своём названии этот корень: это было связанно именно с необходимостью противопоставления себя иноязычным захватчикам.

При этом важно отметить, пишет Трубачёв, что паннонцы, по античным источникам, «характеризуются догосударственными особенностями социальной организации, чем, как правило, вызвано слабое и позднее упоминание их на политической арене. Может показаться не лишённым интереса, что черты их быта, которыми история обязана в основном Аппиану, напоминают нам то, что другие древние авторы (Иордан, Псевдо-Маврикий) рассказывают о славянах – отсутствие городов, племенное разновластие» (3, с. 122).

Вопрос о месте формирования славянской группы входит в более широкий вопрос – о месте формирования самой индоевропейской семьи, который тоже в науке не получил окончательного разрешения. Трубачёв приходит к выводу, что эти ареалы совпадают – именно славяне стали как бы прямыми продолжателями развития древних индоевропейцев и унаследовали их первоначальную территорию (3, с. 30), в то время как другие их ветви разошлись по всем сторонам света. Поэтому Трубачёв отказывает в правомерности самой постановки вопроса о «времени появления» славянских языков: они формировались постепенно из группы близкородственных центральных индоевропейских диалектов.

Обращаясь к теме дунайской родины не только славян, но и всех индоевропейцев, Трубачёв критиковал теорию Ж. Дюмезиля и его последователей (3, с. 77), которая, опираясь в основном на индоиранские реалии, подразумевает «трёхчастное» строение общества древних индоевропейцев (жрецы, воины, скотоводы-земледельцы). «Странное впечатление, – писал русский учёный, – производит и концепция американского археолога М. Гимбутас, согласно которой в “Древнюю Европу” V тысячелетия до н.э. с культурно развитым, но социально нерасчленённым (?) населением будто бы пришли извне более примитивные культурно, но почему-то социально дифференцированные скотоводы-индоевропейцы» (3, с. 11).

Трубачёв предлагал «не преувеличивать масштабы древних завоеваний, вообще – этнических передвижений» (3, с. 171). По его мнению, индоевропейцы в Европу ниоткуда не приходили, а наоборот, были её автохтонами (в языках западных индоевропейцев, например, германцев, не сохранилось никаких следов прежнего двуязычия, что было бы неизбежно при его существовании – 3, с. 115), и лишь постепенно восточное их крыло, обособившись, вышло в евразийские степи и перешло к кочевому образу жизни. Центральное положение внутри индоевропейской общности занимала группа «сатэм», а более архаичные языки «кентум» располагались на периферии этого ареала (3, с. 92).

По словам Трубачёва, древние славяне «были, несомненно, земледельцами, и реконструкция культуры почерпнёт при этом больше из данных языка, свидетельств лексики, а также ономастики, чем из позитивистской истории, принимающей на веру рассказы византийских историков… о славянах как бездомных бродягах, лесных жителях и грабителях» (3, с. 204). Именно из славянского языка Трубачёв выводит происхождение слова «плуг» (однокоренного со словом «плыть»), которое лишь потом было заимствовано германцами (3, с. 209).

Здесь лингвист также противостоит взглядам М. Гимбутас и её сторонников с их отрицанием «самобытных корней земледелия индоевропейцев» и преимущественным вниманием к их «воинственности». По его словам, важнее другое: «Ремесленное производство, берущее своё начало в неолите, культурный обмен с его сетью дорог – вот что было главным, а не военные походы и даже не миграции» (3, с. 230).

В Подунавье древнейшие славяне, считает Трубачёв с опорой на лингвистические данные, тесно контактировали с другими ветвями индоевропейцев – кельтами и особенно иллирийскими и италийскими племенами. Именно кельты-вольки (а не предки валахов-румын) фигурируют в «Повести временных лет» под именем «волохи» (3, с. 53), и именно их экспансией на восток объясняется частичный уход славян на север, за Карпаты. При этом часть кельтов проникла туда вместе со славянами, что отразилось и в археологии, и в топонимике: Трубачёв даже считает возможным производить названия «Галич», «Галиция» от галатов, то есть галлов-кельтов (3, с. 54).

Что касается иллирийцев, то именно к ним учёный относит древних венетов южного побережья Балтики. После их вытеснения и частичной ассимиляции славянами соседи-германцы перенесли на славян прежнее название, отсюда и распространённое в литературе отождествление славян с венетами и сближение их названия с антами и вятичами (эти внешние аналогии Трубачёв отрицал).

Если исходным пунктом славянских миграций было Среднее Подунавье, тогда вполне логичным является тот «странный» факт, что в Румынии, которая по традиционной версии, казалось бы, должна была находиться в самом центре славянских переселений, неславянский (романский) элемент как раз остался господствующим. «Румынское чудо» (3, с. 322) объясняется тем, что путь переселения славян из Паннонии почти не касался будущей Румынии: на юг они двигались по территории нынешних Хорватии, Сербии и Македонии. А уже оттуда, мигрируя с запада на восток, освоили будущую территорию Болгарии вплоть до Чёрного моря (2, с. 103).

Между тем именно на территории Румынии – в Банате – сохранился своеобразный славянский диалект – крашованский (3, с. 401). Сейчас он считается вариантом сербохорватского, но, согласно Трубачёву, носит явные восточнославянские черты. Корни этого диалекта – в «дакославянском» языке (3, с. 362), некогда существовавшем на стыке праславянского (паннонского) и фракийского ареалов, от которого предположительно и берут начало восточнославянские диалекты, носители которых перебрались через Карпаты на северо-восток.

Отметим, что одной из «радикальных», не признанных в науке гипотез происхождения славян является «фракийская», считающая славян попросту потомками античных фракийцев, бежавших в своё время от римских завоевателей, а потом частично вернувшихся обратно на Балканы. Эту версию отстаивал в 1930-40-х гг. академик Н.С. Державин, позже в качестве её сторонника и популяризатора выступил писатель В.И. Щербаков (см. его работу «Века Трояновы» в альманахе «Дорогами тысячелетий», 1988 год). В исполнении Державина «фракийская гипотеза» носила явный налёт марровского «нового учения о языке», во варианте же Щербакова представала образцом так называемой «фолк-хистори».

Разумеется, академический учёный Трубачёв сторонником этой гипотезы не был (ещё в советское время он сетовал: «Что поделаешь с этим не умирающим любительским мечтанием видеть Русь происходящей от этрусков?» – 1, с. 144). Однако он предлагал своего рода компромиссный вариант: славяне – не потомки фракийцев (кстати, античных киммерийцев учёный считал именно фракийцами – 4, с. 17, 42), но являлись близкими их соседями и родственниками в языковом отношении.

«Вообще существует вероятность, – писал Трубачёв, – весьма большой близости славянского и древних индоевропейских языков Балкан, проявившейся, как полагают, в полной славянизации автохтонного балканского населения» (3, с. 103). Так или иначе, дунайско-балканскую миграцию славян на рубеже античности и средневековья учёный трактовал как «реконкисту», возвращение славян на своё прежнее место жительства (1, с. 229).

Правда, здесь возникает некоторое противоречие с отрицанием Трубачёвым славяно-балтийского единства. Логично предположить, что если существует близость древнейших славян к фракийцам, а фракийцы, в свою очередь, как он считает, были близки к протобалтам (3, с. 267), то и славяно-балтийское единство в каком-то смысле всё же было? Впрочем, тема славяно-фракийских связей была Трубачёвым лишь едва затронута, к тому же он сам подчёркивает «ограниченность нашего знания самих субстратных языков», то есть фракийского и иллирийского (3, с. 353).

Вспомнив Н.С. Державина, уместно здесь же отметить, что и отдельные элементы марровской концепции развития языка Трубачёв не отвергал начисто (3, с. 169). Он соглашался с тем, что «язык есть интеграция… что славянский языковой тип – результат консолидации… наконец, доступные письменные свидетельства о древних эпохах прямо показывают, что чем дальше в глубь веков, тем языков было больше, а не меньше» (3, с. 21).

Следует подчеркнуть, что «европейское» происхождение славян, которое отстаивал Трубачёв, никак не связано с «западной» цивилизационной ориентацией, и характеристика его как «европоцентриста» (1, с. 17) некорректна. В этом случае, как и во многих других, злую шутку играют терминологические неточности: слово «Европа» может выступать в разных, мало связанных друг с другом значениях. Трубачёв употребляет его в «географическом», достаточно традиционном смысле: «часть Евразии к западу от Урала». Европа же как цивилизация (чаще называемая «Западной Европой» или просто «Западом») имеет совсем другие границы: это либо романо-германский мир в лингвистическом понимании, либо католическо-протестантский – в понимании собственно цивилизационном.

Мировая система цивилизаций, которую и рассматривает цивилизационный подход, сформировалась лишь в Средневековье, когда распространились мировые религии, выступающие «цивилизационными маркерами». Славянский мир был рассечён цивилизационной границей надвое (между западноевропейской и православно-евразийской цивилизациями), и линия эта прошла практически через реконструированную Трубачёвым «прародину» славян – Паннонию, нынешнюю Венгрию и прилегающие государства.

Заметим, что славяне в этом отношении не составляют какого-то исключения: например, индоарийские народы тоже оказались разделены между собственно индийской и исламской цивилизациями. Несовпадение лингвистического и цивилизационного делений – нормальное явление. При этом индоарийские народы на своём субконтиненте вообще являются пришельцами издалека, тогда как славяне заселили территории, непосредственно окружающие их среднедунайскую родину.

Индия упомянута здесь не случайно. Индоарийское наследие в Причерноморье – ещё одна важная тема, которую глубоко исследовал О.Н. Трубачёв (так что и в этом отношении никаким «европоцентристом» он не был: в его профессиональном поле зрения были и восточные – иранские и индоарийские – связи древних славян). При этом, как ни странно, иранские влияния им зафиксированы в большей степени в западнославянских языках, особенно в польском (не случайно польская шляхта производила себя от сарматов). Это объясняется тем, что иранцы-скифы предпринимали далёкие походы в северо-западном направлении тогда, когда предки поляков уже перешли Карпаты, а предки восточных славян ещё находились к югу от них, в Трансильвании (3, с. 405). Сарматские, ираноязычные корни Трубачёв видел и у названия «хорваты» (3, с. 59).

Работы Трубачёва по индоарийской тематике составили сборник «Indoarica в Северном Причерноморье» (4). Его ученик А. Шапошников указывает, что благодаря его трудам «в Северном Причерноморье выявлены три обширных ареала индоарийских языковых реликтов: синдо-меотский (Приазовье), тавро-скифский (Великая Скифия) и сигинно-гетский (Малая Скифия). Подавляющее большинство меотских языковых реликтов сопоставимо с языковыми материалами индо-дардо-кафирской группы индоевропейской семьи» (1, с. 353).

Под этими «реликтами» Трубачёв понимал «остатки особого диалекта или языка праиндийского вида, отличного от иранского скифского или сарматского языка, существовавшего на смежной, а подчас – на той же самой территории» (2, с. 131). Это значит, что не только отделение арийских индоиранских языков и их носителей от общего индоевропейского ствола, но и их распад, в свою очередь, на иранскую и индоарийскую группы произошёл ещё в Северном Причерноморье, на нынешних землях Новороссии, а освоение новых территорий в Средней Азии, Иране и Индии велось «двумя колоннами» (тем более что индоарийский, но не иранский след фиксируется и на Ближнем Востоке – в государстве Митанни).

Но отдельные индоязычные группы остались в Причерноморье ещё на много веков (4, с. 18, 101-102). Если скифы-иранцы населяли преимущественно степную часть Северного Причерноморья, то индоарийские синдо-меоты и тавры – низовья Буга и Днепра, южный берег Крыма, Приазовье и Кубань, составляя основное население Боспорского царства (4, с. 13). Многие крымские названия имеют индоарийское в своей основе происхождение, хоть и подверглись позже греческим, тюркским и иным влияниям. След древнейших индоариев Трубачёв фиксирует даже в Трансильвании, связывая с ними происхождение агафирсов (4, с. 197).

Как индоарийцев Трубачёв характеризует геродотовских «скифов-пахарей», подвластных ираноязычным скифам-кочевникам (4, с. 55), и локализует их в низовьях Днепра, а не в лесостепной зоне к северу от степной полосы (4, с. 107). Однако индийский компонент присутствовал и у собственно скифов: например, именно таково происхождение имени знаменитого скифского мудреца Анахарсиса – от индийского «маха-риши», «великий мудрец» (4, с. 110).

На землях будущей Южной России шло активное взаимодействие оставшихся здесь индоарийцев с пришедшими с запада славянами. Как индоарийское по своему происхождению Трубачёв рассматривает слово «анты» (древнеиндийское «анта» – «конец, край»), которым называли славян авторы раннего средневековья (4, с. 54). Следы этого взаимодействия сохранились в современных славянских языках и даже в имени такого славянского народа, как сербы (2, с. 144; 4, с. 74-75, 118-119). Есть этот след и в имени славянского божества Сварога, связанном с индийским «сварга» – «небо» (3, с. 59).

Индоарийское происхождение и у названия русского народа – «рос»: наш этнос, согласно Трубачёву, формировался именно в северо-причерноморском регионе – во взаимодействии различных индоевропейских групп (2, с. 145-147). Лишь позднее, вопреки «норманской теории», этот корень был перенесён на Север и стал обозначать также Русь Новгородскую (а у финнов в форме ruotsi был перенесён даже на шведов). Сам же корень «рос/рус» (от индоарийского «рукса») связан со значением «белый, светлый» (2, с. 150-152). По мнению учёного, «название Русь шло и распространялось не с севера на юг, а с юга на север, т.е. тем же магистральным днепровским путём, которым вообще шло освоение нашей Родины нашими предками-славянами» (4, с. 122).

Однако в связи с этой темой Трубачёв поднимает и другой важный вопрос – о давнем освоении восточными славянами степной полосы Причерноморья и Приазовья (вплоть до предкавказской Тмутаракани), из которой они были в раннем средневековье вторично вытеснены кочевниками. Новое земледельческое освоение этой чернозёмной полосы стало, как и в случае с Дунаем, «реконкистой», возвращением русского народа, русского пахаря на свои давние земли (2, с. 140-141).

Рассматривая тему новгородского диалекта древнерусского языка, Трубачёв выступал против распространённого в науке его сближения с западнославянскими языками. По его мнению, черты их сходства – лишь общие архаические черты, сохранившиеся в периферийной части славянского ареала: «Новообразования языка… как правило, выступают в центре ареала, тогда как уцелевшие древности, архаизмы естественно оседают и сохраняются на его окраинах» (2, с. 16).

Противоречит «западнославянской» гипотезе и отсутствие удобных путей сообщения между Новгородом и западнославянскими регионами. Между польскими и белорусскими землями издавна существовала естественная преграда – густые леса, пуща, которые препятствовали прямым контактам и переселениям (2, с. 69). Известно, что с запада, «от лях», вели своё происхождение вятичи и радимичи, жившие намного южнее. Их путь шёл по дуге, обходя с юга Припятское Полесье, и за время его прохождения они практически утратили западнославянские черты (2, с. 37).

Говоря об этногенезе белорусов, Трубачёв критиковал как преувеличение польского влияния, так и «балтоцентричный» взгляд на их происхождение, и считал, что оно связано в первую очередь с восточнославянским элементом. Даже радимичи, как только что было сказано, пришли на белорусские земли хоть и с запада, но «через восток». Восточнославянская миграция на север и запад шла преимущественно по крупным рекам – Днепру и Припяти. При этом, конечно, славянские переселенцы столкнулись с местным балтийским населением, заимствовав от него топонимику, относящуюся к более мелким водным объектам, и постепенно ассимилировав его (2, с. 104).

Определяющая связь Белоруссии с востоком проявилась и в том, что она, наряду с южно-великорусскими регионами, входила в состав того ядра, где в языке появляется «аканье» (2, с. 65, 196) как инновация, сменившая древнерусское «оканье». Последнее, в свою очередь, сохранилось на перифериях – с одной стороны, на Украине, с другой – в северной части Великороссии.

Само название «Белоруссия» Трубачёв связывает с цветовой символикой сторон света, распространённой в традиционной культуре разных народов Евразии (2, с. 80, 84). Белый цвет символизировал запад, красный – юг, чёрный – север: отсюда Червонная Русь и Чёрная Русь. Так что «Белая Русь» – это всего лишь «Западная Русь», то есть и в этом её наименовании проявился «взгляд с востока на запад». (Восток же был традиционно связан с голубым или зелёным цветом. Следы этого символического словоупотребления Трубачёв видит в стихах С. Есенина: «Я покинул родимый дом / Голубую оставил Русь…» – 2, с. 85. Есенинская Рязанская Русь по отношению к общему восточнославянскому центру была действительно восточной, «голубой»).

Неоднократно Трубачёв возвращался к третируемому определёнными кругами понятию «великорусский». Он подчёркивал, что в этом слове нет какого-то «самовозвеличивания»: «название Великая Россия, Великороссия стихийно возникло как обозначение области позднейшего освоения Древней Руси; более изначальная Русь под действием Великой стала затем называться Малороссия. Ни шовинизма, ни пренебрежения к тому, что называлось “мало-“, здесь не было и нет, и все названия типа Великая Греция, Великопольша-Малопольша объясняются ходом расселения народов» (1, с. 148).

Автор этих строк, в свою очередь, давно предлагает использовать данную терминологию в отношении Евразии как цивилизации: византийско-балканский ареал, где православная цивилизация первоначально оформилась в противопоставлении католическому Западу и исламскому Ближнему Востоку, правомерно именовать «Малой Евразией», а Россию, которая несколько позже стала основным поприщем и выразителем нашей цивилизации, – «Великой Евразией».

Думая о целом – славянстве, русских, индоевропейцах – важное значение О.Н. Трубачёв придавал и местным особенностям, подчёркивал роль краеведения. «Централизация, – писал учёный, – увела из провинции в столицы редкие музейные экспонаты, картины, собранные в усадьбах ценности, богатые библиотеки. Как хорошо теперь известно, русская культура всегда была сильна своей провинцией. …Без местных летописей нет истории, без говоров – языка, без провинции нет нашей Родины» (1, с. 379).

Это перекликается с неоднократно повторяемой Трубачёвым мыслью о том, что не может быть языка без диалектов: так, индоевропейский праязык всегда существовал не как нечто целое, а как совокупность диалектов, которые и стали прародителями славянского, германского, кельтского и прочих языков, которые, в свою очередь, тоже всегда были диалектными континуумами. При этом в языке развивается и «наддиалект», «потенциальный предтеча литературного языка»: «Такой надрегиональный диалект существовал, надо полагать, и в рамках всего праславянского многодиалектного языкового пространства, именно он уже в эпоху праязыка славян питал сознание славянского этнического единства» (1, с. 464-465).

Наконец, ещё одной важной идеей О.Н. Трубачёва является «русский языковой союз». Этот союз объединяет языки разного происхождения (славянские, алтайские, уральские и т.д.), распространённые на территории России-СССР, и характеризуется определяющим влиянием русского – литературного и официального – языка. Специфика языкового союза, пишет Трубачёв, заключается «в наличии группы контактирующих языков при ведущей, организующей роли одного культурно наиболее влиятельного языка региона (классический пример: балканский языковой союз при аналогичной роли греческого языка)» (1, с. 135-136).

С существованием языкового союза, по словам учёного, необходимо «серьёзно считаться и теоретикам, и практикам нашего социалистического строительства» (1, с. 141). Исследуя сегодня историю национального вопроса в Российской империи и СССР, нам также нужно понимать эту диалектику национального и интернационального, этнического и цивилизационного. Эта тема сегодня сознательно упрощается и оглупляется, заменяется пустым вопросом о «многонациональности или мононациональности» России, который вообще не имеет правильного ответа без применения цивилизационного подхода.

Почти не употребляя термин «Евразия» и не говоря о евразийстве, Трубачёв этой мыслью фактически вносит важный вклад в обоснование евразийских идей. При этом, говоря о «русском языковом союзе», он ссылается на труды своего коллеги с однокоренной фамилией – с одной стороны, выдающегося лингвиста, а с другой – одного из основоположников евразийства: «у меня нашёлся и мощный единомышленник… великий русский учёный, профессор Венского университета князь Николай Сергеевич Трубецкой. В его недавней посмертной публикации говорится о зоне мощной культурной радиации, образованной воздействием русского языка на многие другие языки нашей страны» (1, с. 159).

Немало можно ещё сказать об историко-лингвистических сюжетах, которые разрабатывал Олег Николаевич Трубачёв. Это происхождение таких слов и связанных с ними понятий, как «рай», «род», «свобода» и, конечно, самого имени «славяне», вопрос о развитии древнеславянской религии и многое другое. (Мне, как сибиряку, любопытна трубачёвская версия происхождения названия «семейских» старообрядцев в Забайкалье – не от слова «семья», как обычно считается, а от реки Сейм – 3, с. 364). Но, конечно, лучше знакомиться с его исследованиями не в кратком изложении, а по первоисточникам.

В заключение надо сказать, что к взглядам Трубачёва на славянскую историю можно относиться по-разному, соглашаться с ними или аргументированно критиковать. Нельзя лишь игнорировать результаты его исследований. После Трубачёва славистика (и в целом индоевропеистика) уже не может быть прежней.

Список использованной литературы

1. Академик Олег Николаевич Трубачёв: очерки, воспоминания, материалы / гл. ред. Е.П. Челышев, сост. Г.А. Богатова, А.К. Шапошников. – М.: Наука, 2009. – 627 с.

2. Трубачёв О.Н. В поисках единства. 3-е издание, исправленное и дополненное / Союз писателей России. – М.: Информационно-издательская продюсерская компания «ИХТИОС», 2005. – 352 с.

3. Трубачёв О.Н. Этногенез и культура древнейших славян: Лингвистические исследования. – М.: Академический проект, 2017. – 540 с.

4. Трубачёв О.Н. Indoarica в Северном Причерноморье. – М.: Наука, 1999. – 320 с.

Павел ПЕТУХОВ