Проблема борьбы с голодом в философии русского космизма: Н.Ф. Федоров и сборники «Вселенское дело»

В философии русского космизма, начиная с Н.Ф. Федорова, ее «синкретического родоначальника» (Семенова, 2020), значимое место занимал вопрос о хозяйстве. Представители религиозно-философской ветви течения — В.С. Соловьев, С.Н. Булгаков, П.А. Флоренский, А.К. Горский, Н.А. Сетницкий, В.Н. Муравьев и деятели естественнонаучного его крыла — Н.А. Умов, В.И. Вернадский, А.Л. Чижевский — рассматривали хозяйственную деятельность человечества как часть его мироустроительной активности, заданной бытийно, определяемой его местом и ролью в природе.

«Природа в нас начинает не только сознавать себя, но и управлять собою» (Федоров, 1995b: 239), — писал Н.Ф. Федоров, подчеркивая преобразовательный и организующий характер действия человека в мире, а В.И. Вернадский полагал человеческий разум, «великую геологическую, быть может, космическую, силу» (Русский космизм, 1993: 288), ключевым фактором развития биосферы Земли, способствующим ее переходу в новое качество, формированию ноосферы, неотъемлемой частью которой является хозяйственный труд, неразрывно связанный с развитием научного знания, орудий и технологий, содействующий планетизации человечества, идущий рука об руку с развитием этики, совершенствованием общественных отношений и межчеловеческих связей. Своей хозяйственной деятельностью в природе человек способствует космизации мира, увеличению его «стройности» (Русский космизм, 1993: 122), борется с энтропией.

По мысли христианских космистов, перекидывающих мост между научным и религиозным сознанием, человек является соработником Бога в деле преображения мира, орудием «Логоса» как «начала эктропии» (Флоренский, 1988: 114); он призван исполнить заповедь «обладания землей», данную ему при сотворении. С.Н. Булгаков в программной книге «Философия хозяйства» (1912) выводит формулу «Мир как хозяйство» (Булгаков, 1993: 47), возводя экономику к «ойкономии», представляя ее частью Божественного домостроительства, «трудового восстановления мира» в его «истинное» состояние (Булгаков, 1993: 170), в котором соучаствует человек.

Опираясь на проективный подход, деятели космизма стремились выстроить совершеннолетнюю и ответственную модель хозяйствования. Главным ее принципом Н. Ф. Федоров и космисты 1920–1930-х гг. — А.К. Горский, Н.А. Сетницкий, В.Н. Муравьев — полагали принцип регуляции, противопоставляя его наличному, паразитарно-хищническому мироотношению, когда человек пользуется естественными богатствами, не умея и не желая их возобновлять, гонясь за прибылью, истощает и засоряет природу, провоцируя то, что современные ученые назовут антропогенной нагрузкой на биосферу.

Подчеркивая кризисность и самоубийственность «эксплуатирующего, но не восстановляющего» вектора цивилизации, при котором она «не может иметь иного результата, кроме ускорения конца» (Федоров, 1995a: 197), философы-космисты призывали перейти к глобальному исследованию, а затем регуляции природных процессов, результатом которой станет преодоление смертного статуса бытия, закона обособленности и борьбы существ, всецелое обновление мира, восстановление его «в то благолепие нетления, каким он был до падения» (Федоров, 1995a: 401).

Ключевым вопросом философии хозяйства, акцентированным в русском космизме, был вопрос о борьбе с голодом. Выдвижение этого вопроса на первый план в эпоху жизни и действия родоначальника течения Н.Ф. Федорова и его продолжателей, развернувших свою деятельность в первой трети XX в., было оправдано исторически и в то же время метафизически обосновано. Соединение истории и метафизики, метафизики и экономики позволило задать проблеме борьбы с голодом широкий религиозно-философский масштаб и одновременно придать ей конкретно-практический смысл, вывести в область действия.

«Вопрос о голоде как вопрос священный, религиозный». Голод и его преодоление в оптике Н.Ф. Федорова

«От детских лет сохранились у меня три воспоминания. Видел я черный-пречерный хлеб, которым, говорили при мне, питались крестьяне в какой-то, вероятно, голодный год. Слышал же я в детстве войны объяснение на мой вопрос об ней, который меня привел в страшное недоумение: на войне люди стреляют друг в друга... Наконец, узнал я не о том, что есть и неродные, и чужие, а что сами родные — не родные, а чужие» (Федоров, 1999: 161). Автобиографическая запись, обнаруженная после смерти Н.Ф. Федорова в его бумагах, — ключ к рождению его проекта восстановления всечеловеческого родства, своего рода ген всего корпуса малых и больших сочинений, заметок и писем Московского Сократа, посмертно собранных учениками мыслителя В.А. Кожевниковым и Н.П. Петерсоном в трех томах «Философии общего дела», два из которых вышли в свет в 1906–1913 гг., а материалы к третьему тому уже после смерти издателей печатались на протяжении XX века, войдя наконец в четырехтомное издание сочинений Федорова 1995– 2000 гг.

Тема голода выдвинута в записи на первый план, является исходной точкой представления о «небратском, неродственном, т. е. немирном, состоянии мира» (Федоров, 1995a: 35), явившегося будущему философу в раннем детстве, в ту пору жизни, когда ребенок не знает о существовании смерти, не делит на своих и чужих, открыт и доверчив людям и миру, выражая собой «критерий нравственности» (Семенова, 2019: 44). При этом тема голода, радикального бедствия человечества, грозящего и оборачивающегося смертью, завязана в автобиографическом тексте с двумя другими кардинальными для философа темами: войны как крайней степени небратства и розни, и неродственности, проникающей в святая святых человека — в семейство, которое, по убеждению как самого Федорова, так и его собрата в культуре и духе Ф.М. Достоевского, является «практическим началом любви» (Достоевский, 1976b: 249), завязью будущего организма всечеловеческого и всемирного братства. Голод, война и небратство — маркеры несовершенного, раздробленного состояния мира, они взаимозависимы и взаимно усугубляют друг друга. И преодолевать их, по Федорову, нужно совместно, воплощая в межчеловеческих отношениях и внося в саму природу принцип Троицы, распространяя данный в Ней образ неслиянно-нераздельного, держащегося любовью единства на все бытие.

Черный-пречерный хлеб философ видел в 1833–1834 гг., когда жил в Тамбовской губернии в селе Белоречье в имении своего дяди К.И. Гагарина. Тогда в результате неурожая 1833 г. голод охватил целый ряд российских губерний — от Витебской и Смоленской до Тамбовской, Орловской, Рязанской, Черниговской, Херсонской и Полтавской, Астраханской и Харьковской и др. Когда началась педагогическая деятельность философа, связанная с его работой в уездных городах Средней России — Липецке, Богородске, Богородицке, Угличе, Одоево, Боровске, Подольске (1854–1868), — ему периодически приходилось наблюдать бедствия населения, страдавшего от неурожаев, вызванных засухами, заморозками, многодождием, заливавшим посевы. Уже в московский период жизни Федоров был современником и голода 1873–1874 гг., охватившего Поволжье и Оренбург, и неурожая, и голода 1883–1884 гг. в Курской, Казанской, Харьковской, Вятской губерниях (Щепкин, 1886), и страшного голода 1891–1892 гг. (Пьянков, Михалев, 2015), всколыхнувшего всю Россию, вызвавшего широкое общественное движение помощи голодающим, в котором участвовали и Л.Н. Толстой (Аксенова, 2018; Рогожина, 2021), и В.И. Вернадский (Аксенов, 2014: 117–120), и В.Г. Короленко.

В заметке «Вопрос о голоде как вопрос священный, религиозный», одном из многочисленных текстов философа общего дела, прямо или косвенно касающихся голодной проблемы, Федоров предложил создать в России Музей голода, собрав в нем «образчики всех суррогатов хлеба, которыми питается народ в этот тяжелый год» (Федоров, 1997: 313), подчеркивая, что этот музей должен стать нравственной инстанцией, совестью современников и потомков пострадавших и погибших от голода и в то же время — центром исследования причин голода и путей к их устранению.

Человек отзывчивого сердца, всегда помогавший ближним, делившийся жалованьем с нуждающимися, однажды продавший свой вицмундир, чтобы помочь семье ученика, потерявшей кормильца (Кожевников, 2004: 65–66; Семенова, 2019: 49–50), сам неоднократно жертвовавший на голодающих (Федоров, 1999: 246– 247), Федоров был убежден, что частная благотворительность, даже обретающая масштабный характер, как в голодную кампанию 1891–1892 гг., не способна решить проблему голода, что для решения этой проблемы необходимо доискиваться коренных причин голода, лежащих, по мнению мыслителя, не только и не столько в недостатках социально-экономического развития, отсталости крестьянских хозяйств, изъянах законодательства, сколько в невозможности повлиять на ход естественных процессов, чтобы за суха не губила посевы, саранча их не уничтожала, наводнения и иссушения почвы не вредили ее плодородию, чтобы человеческий организм не был так фатально зависим от питания и энергии, как теперь.

Наличный порядок природы, в котором всякое последующее вытесняет предыдущее, жизнь кончается смертью, а обеспечение существования находится под дамокловым мечом внезапных климатических, температурных и прочих естественных катастроф, — вот, по мысли Федорова, подлинная причина голодных трагедий, периодически вспыхивающих то в одной, то в другой точке земного шара. Отсюда стремление мыслителя подчинить «вопрос о голоде», равно как и «вопрос о богатстве и бедности», с которым устойчиво связывала его социально-экономическая мысль XIX в., демонстрируя взаимообусловленность голода и нищеты, всеобъемлющему «вопросу о смерти и жизни» (Федоров, 1995а: 390–391), выводящему проблему голода в онтологический план. Решение голодной проблемы мыслитель вводит в общее дело регуляции природы, управления земными и космическими явлениями, конечной целью которого является всеобщее воскрешение, преображение Вселенной, творческое действие в ней всех воскрешенных поколений.

Улучшение земледелия, совершенствование управления сельским хозяйством, техническая оснащенность деревни, даже химический синтез пищи, предложенный выдающимся французским химиком Пьером Бертло, — все это для Федорова паллиативные меры, позволяющие смягчить последствия природных бедствий, провоцирующих неурожаи и ведущих к голодной смерти, но не справиться с этими бедствиями. Для того чтобы человеческий род был прочно обеспечен от голода, необходима полнота знания и опирающегося на знание управления как процессами, протекающими во внешней природе, так и психофизиологическими процессами: человек должен стать «зодчим храма тела своего», превращающим «питание» в «созидание», творческое строительство своего организма (Федоров, 1997: 315). «Голод и смерть, — утверждает мыслитель, — происходят от одних и тех же причин, а потому вопрос о воскрешении есть вопрос и об освобождении от голода. Человек, чтобы быть обеспеченным от голода, должен настолько познать себя и мир, чтобы иметь возможность производить себя из самых основных начал, на которые разлагается всякое человеческое существо» (Федоров, 1995а: 250).

Как указывает С.Г. Семенова, Федоров, говоря о новом типе питания, представляющем собой «сознательно-творческий процесс обращения человеком элементарных космических веществ в минеральные, потом растительные и, наконец, живые ткани» (Федоров, 1995а: 281), фактически предвосхищает идею автотрофности В.И. Вернадского, одного из ведущих представителей естественнонаучного космизма. Автотрофность человечества в контексте федоровских идей — это «творчески-трудовое обретение такого принципиально нового способа обмена веществ с окружающей средой, который в пределе не будет иметь конца» (Семенова, 2019: 220).

Полнота управления органическими процессами, обеспечивающая прочное избавление от голода и смерти, по Федорову, может быть достигнута только тогда, когда человек станет не только «самосозидающим», но и «воссозидающим», не просто обновляющим свой организм, но и восстанавливающим умерших, причем в преображенном, бессмертном качестве. Всеобщее воскрешение как высшее выражение регуляции — необходимое условие победы над голодом, накрепко сцепленным со смертью: «только чрез воскрешение умерших живущие могут воссоздать и себя в жизнь вечную» (Федоров, 1995а: 250).

Регуляция, обеспечивающая всецелое преодоление голода, болезни и смерти, с точки зрения Федорова, утверждает представление о человеке как активном, творческом, самосозидающем существе, призванном все «даровое» обратить в «трудовое» (Федоров, 1995а: 255). В этом, по Федорову, не только нет «узурпации», но проявляется смысл явления человека в природе как существа, призванного, опираясь на творящую силу жизни, внести в нее свет сознания и нравственный закон. В требовании заменить даровое, рожденное трудовым, воскрешенным Федоров видит и Божий завет человеку, которого Господь «создает через него самого» (Федоров, 1995b: 137), «воспитывает собственным его опытом», его творческим действием «воссоздает мир, воскрешает все погибшее» (Федоров, 1995а: 255).

Излагая учение всеобщего дела в ответе Ф.М. Достоевскому, который в процессе многолетней работы вырос в масштабное сочинение «Вопрос о братстве, или родстве…» (1878–1893), Федоров выстраивал его четвертую часть — «В чем наша задача» — как масштабный проект исследования мира и регуляции, направленный на преодоление смертного статуса жизни, уязвимости и конечности индивидуального существования. Ключевой частью проекта он считал разрешение «продовольственного вопроса», т. е. вопроса о голоде, и неразрывно с ним связанного вопроса «санитарного» — вопроса об эпидемиях, подтачивающих силы жизни не меньше, чем голод. Соединение двух этих вопросов у философа общего дела, мыслившего не абстрактно и отвлеченно, а конкретно-практически, имело реальное основание: голод в России, как и в других точках земного шара, привычно был связан с эпидемиями (Кондрашин, Корнилов, 1921; Суворин, 2015). Страшный голод 1833–1834 гг., поразивший воображение Федорова-ребенка, усугублялся эпидемией холеры. То же было и во время голода 1891–1892 гг., когда холера присоединилась на второй год народного бедствия.

Со своей стороны, Федоров выводил объективную связь голода и эпидемий из фатальной зависимости человеческого существования «от слепой силы природы» (Федоров, 1995а: 250), подчеркивая, что как проблему голода нельзя решить путем изменения социально-экономического строя и даже самой широкой благотворительностью, так и вопрос об эпидемиях, борьба с которыми требует ограничительных мер, не может быть решен только этими мерами. Последовательная борьба с эпидемиями путем изоляции и дезинфекции, в том числе «истребление огнем всех гниющих веществ» (Федоров, 1995а: 250), — угрожает оскудением почвы, лишающейся естественного удобрения, а значит — новыми голодными бедствиями. Разорвать этот замкнутый круг может лишь регуляция, ареал действия которой не ограничен пределами земной планеты, но «выводит нас за пределы земного мира» (Федоров, 1995а: 250), и задачи которой не исчерпываются только живущими, расширяясь до всех умерших. «Таким образом, вопрос санитарный, как и продовольственный, приводит нас ко всеобщему воскрешению» (Федоров, 1995а: 250).

Называя вопрос о голоде «вопросом священным, религиозным», Федоров перебрасывал смысловой мост к центральному христианскому таинству — Евхаристии, литургическому пресуществлению хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы. Дело регуляции, при котором происходит претворение распавшегося праха умерших в живые плоть и кровь, философ называл Внехрамовой литургией, подчеркивая, что она совершается на всем пространстве земли как метафизическом центре Вселенной, ибо именно на земле Господь сотворил человека как своего сына и соработника, именно здесь насадил Эдемский сад, заповедав людям возделывать и хранить его, и именно на маленькую планету, «ничтожную песчинку» в составе звездных миров, приходит Христос с проповедью Царствия Божия, преображенного строя мира, призывая человека быть его соучастником.

Встраивая вопрос о борьбе с голодом в активно-христианский контекст, Федоров предлагал толковать проективно саму Молитву Господню с ее центральным прошением «Да приидет Царствие Твое», подчеркивая, что через молитвенное обращение «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» в нее входит и «прошение о регуляции, т. е. об исполнении заповеди, данной при творении» (Федоров, 1995b: 52). Здесь же мыслитель отмечал связь прошения о регуляции с прошением «о всеобщем соединении»: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим» (Федоров, 1995b: 52), тем самым подчеркивая единство санитарно-продовольственного и социального вопросов, обнимающих всю сферу человеческой жизни, задающих ей ценностный вектор.

Стремясь оправдать идею регуляции перед лицом Церкви, Федоров указывал на сугубое почитание на Руси Илии-пророка, через молитву и действие которого Господь низвел дождь на иссохшую землю Самарии (3 кн. Царств. 18:30–46), на то, что у христиан-земледельцев «и архангелы Михаил и Гавриил, и св. Георгий стали громовниками», «и даже Николаю Чудотворцу усвоено название “Мокрого”» (Федоров, 1995b: 248). Комментируя негативную реакцию архиепископа Харьковского Амвросия на сообщения российской прессы об опытах искусственного вызывания дождя, прошедших в США и увенчавшихся положительным результатом (владыка увидел в них гордость и дерзость против Бога, противоположив измышлениям науки и техники молитву православного народа о дожде), он указывал на то, что противопоставление веры и науки, молитвы и дела губительно для самой веры, которая есть не только «чаяние», но и «осуществление чаемого» (Евр. 11, 1). Это противопоставление оставляет веру без орудия действия, а науку без религиозного целеполагания, в то время как соединение «веры, дела и молитвы» (Федоров, 1995b: 41) превращает человеческую активность в природе в христианское служение, соработничество Творцу, выводя ее из области голой прагматики, служения интересам торгово-промышленной цивилизации, требованиям конкуренции и борьбы.

Вопрос о повороте от истощающего землепользования, провоцирующего голод и смерть, к восстановляющему земледелию, включенному во внехрамовую литургию, Федоров тесно связывал с вопросом о  преодолении разрыва между городом и  селом, между ученым, интеллигентским сословием, ограничившим себя теоретическим знанием, и миром неученых, крестьянством, поставленным перед ежедневной, ежечасной необходимостью вырастить и сохранить урожай, призывая и тех, и других объединиться в деле регуляции, этом поистине «небесном опыте» (Федоров, 1997: 130), возводящем мысль и действие человека на новую, божескую ступень. Он выстраивал модель новой школы, преодолевающей разрыв между духовным и светским образованием, формирующей у учащегося цельную картину мира и построенной на соединении преподавания с исследованием природы, на широком участии педагогов и учеников в наблюдениях над небесными и земными явлениями, которые приуготовляют к делу регуляции.

Федоров активно следил за обсуждением вопроса о неурожаях и голоде в русской печати, тем более что в работах российских ученых, анализировавших причины народного бедствия и намечавших пути к их устранению, звучали идеи, созвучные его установкам. Так, в 1892 г. вышла в свет книга почвоведа В.В. Докучаева «Наши степи прежде и теперь», в которой указывалось на прогрессирующее опустынивание и обезлесение черноземной России, разрушительное влияние оврагов, идущее рука об руку с истощающим землепользованием. В.В. Докучаев указывал на «надорванное, надломленное, ненормальное состояние» «южного степного земледелия», которое многократно усиливается вторжением финансовых интересов, желанием «выжать» как можно больше из измученной, изнуренной земли, и намечал систему мер, которые «оздоровили бы наш земледельческий организм», ликвидировали «то зло, которое уже сделано частью стихийными силами, а частью и самим человеком» (Докучаев, 1892: 107).

Среди этих мер Докучаев предлагал комплексное «регулирование рек», «регулирование оврагов и балок», «регулирование водного хозяйства в открытых степях, на водораздельных пространствах», определение оптимальных норм соотношения «пашен, лугов, лесов и вод» и разработку наиболее благоприятных «приемов обработки почвы», направленных на эффективное использование влаги и культивацию растений (Докучаев, 1892: 107–111).

В том же году появилась и книга А.С. Ермолова, ученого-агронома, в то время — товарища министра финансов и управляющего Министерством государственных имуществ, «Неурожай и народное бедствие», в которой главными причинами недорода и голода 1891 г. объявлялись неблагоприятные метеорологические условия, приведшие к иссушению земель Черноземья, обмелению естественных водоемов, понижению уровня грунтовых вод и т. д. А.С. Ермолов говорил о необходимости масштабного «изучения естественных условий русского земледелия», разработки комплексных мер, направленных на предотвращение последствий климатических катастроф и восстановление нарушенного равновесия экосистемы. Он настаивал на неотложном создании системы метеорологических и агрономических станций и опытных полей с широкой программой «испытаний и наблюдений», а также координирующего их учреждения — «Центрального Агрономического Комитета», состоящего из авторитетных ученых, теоретиков и испытателей (Ермолов, 1892: 65).

Ермолов подчеркивал, что для устранения самой возможности повторения в будущем неурожаев и голода, необходимо всестороннее, систематическое изучение природы, «которая ныне так страшно нас победила и в борьбе с которой мы бессильны» (Ермолов, 1982: 35), необходимо опираться на «опыт, соединенный со знанием» (Ермолов, 1892: 69), объединяя усилия правительства, общества, сельских хозяев, крестьянства. Ученый предупреждал, что повторение неурожаев и голода в будущем «даже более чем вероятно до тех пор, пока деятельность человека будет направлена не к улучшению естественных условий нашей страны, а только к их ухудшению, как в настоящее время, путем самой неразумной эксплуатации и расхищения природных богатств русской земли» (Ермолов, 1892: 78).

Включаясь в дискуссии о преодолении голода, Федоров стремился расширить их смысловое поле, их этический и аксиологический фундамент, точнее и глубже определить конечную цель. Борьба с голодом для него — это не только борьба за хлеб, повышение производительности земли, улучшение приемов земледелия, а изменение самого типа хозяйствования человека в природе, приближение его к образу «райского», благого управления миром, исполнение заповеди «обладания землей».

Утверждая проективный подход к голодной проблеме, Федоров подчеркивал необходимость перехода от метеорологии, изучающей состояние земной атмосферы и предсказывающей ее изменения, к метеороургии, управляющей атмосферическими процессами, способной в засуху вызывать дождь или, напротив, предотвратить выпадение лишних осадков, не менее губительных для урожая, чем наличие засухи. Первым приступом к этому делу виделись философу опыты искусственного вызывания дождя, к проведению которых он настойчиво призывал и в 1880-е гг., и особенно в эпоху страшного голода 1891–1892 гг., апеллируя и к наследию общественного деятеля и ученого В.Н. Каразина, предложившего еще в 1817–1818  гг. первый проект метеорологической регуляции (Каразин, 1910), и к работам французского физика Д.Ф. Араго, собравшего историю использования пушечных выстрелов в борьбе с грозами (Араго, 1859), и к идеям З.А. Ляцкого, высказавшего надежду на то, что в будущем армии будут сражаться не с себе подобными, а с грозовыми тучами (Ляцкий, 1885: 88), и к корреспонденции В.Н. Мак-Гахан в газете «Русские ведомости» от 24 августа 1891 г., в которой рассказывалось об опытах искусственного вызывания дождя в Техасе, когда для воздействия на тучи активно использовались артиллерийские снаряды.

Факт использования военных орудий, предназначенных для уничтожения войск противника, в деле спасения от голода выступал в сочинениях мыслителя примером обращения зла в добро, возможности перенаправить новейшие средства и достижения науки и техники на дело спасения и сохранения жизни. В 1898–1899 гг., отталкиваясь от инициативы российского правительства, предложившего созвать конференцию о мире, он в целой серии статей развивает проект обращения армии в естествоиспытательную силу, включения ее в исследование природных явлений и их регуляцию, открывающий путь к тому, чтобы сделать «войско христолюбивым в истинном смысле этого слова», «дать истинно братский исход накопившимся громадным силам» (Федоров, 1995b: 273).

Стремясь донести свои идеи до известных деятелей России, дабы они выступили с ними публично, философ общего дела осенью 1891 г. подвиг филолога И.М. Ивакина, учителя детей Л.Н. Толстого, обратиться к писателю с развернутым письмом, в котором был представлен проект борьбы с неурожаями путем атмосферической регуляции, подчеркивалось, что от словесных протестов против войны «опасность войны не уменьшается» и нужно не воевать, а употребить оружие «на борьбу с силою, производящею метеорические погромы» (Федоров, 1999: 655), несущую голод, болезни и смерть. Отклик Л.Н. Толстого был доброжелателен: «О воздействии на движение туч, на то, чтобы дождь не падал назад в море, а туда, где он нужен, я ничего не знаю и не читал, но думаю, что это не невозможно и что всё, что будет делаться в этом направлении, будет доброе. Это именно одно из приложений миросозерцания Н[иколая] Ф[едоровича], которому я всегда сочувствовал и сочувствую, т. е. дело, стоящее труда, и дело общее всего человечества» (Толстой, 1953: 85).

В том, что только замена войны регуляцией примирит и «обратотворит сословия и народы, чего нельзя достигнуть никакими революциями» (Федоров, 1999: 247), настойчиво убеждал Федоров и В.С. Соловьева, активно выступавшего в 1891 г. по вопросам организации помощи голодающим, настаивавшего на содействии образованного класса народу в разработке основ рационального землепользования. Федоров призывал своего младшего современника составить призыв к общему делу, высказать от себя «план объединения в деле спасения от голода» (Федоров, 1999: 247), приурочив этот призыв к его выступлению в Московском психологическом обществе с рефератом «О причинах упадка средневекового миросозерцания».

Соловьев, ссылаясь на «обстоятельства публичного свойства» (Федоров, 1999: 244), не сделал этого. Но спустя несколько месяцев, в 1892 г. поместил в журнале «Русская мысль» статью «Враг с Востока», подняв в ней вопрос о прогрессирующем истощении и иссушении земли: «На нас надвигается Средняя Азия стихийною силою своей пустыни, дышит на нас иссушающими восточными ветрами, которые, не встречая никакого препятствия в вырубленных лесах, доносят вихри песку до самого Киева» (Соловьев, 1989: 432). Апеллируя к книгам А.С. Ермолова и В.В. Докучаева, он подчеркивал, что неурожай и голод 1891 г. суть объективные следствия естественных природных бедствий и катастроф, необратимых изменений почв, рельефа, климата, усугубляющихся хищнической хозяйственной деятельностью человека. В финале статьи философ заявлял «о грозной общей беде», в противостоянии которой должны примириться враждующие партии, оставив политические и религиозные распри и соединившись против «действительного и страшного врага» — «надвигающейся на нас с Востока пустыни» (Соловьев, 1989: 444).

В призыве к общественному примирению Соловьев прямо следовал Федорову. Философ общего дела резко противился превращению вопроса о голоде в орудие политической борьбы, подчеркивая, что политизация провоцирует небратство, вражду и войну, причинно-следственную связь которых он почувствовал еще в раннем детстве. Об этом он говорил «ишутинцу» Н.П. Петерсону, пришедшему к нему в Богородске 15 апреля 1864 г. с проповедью революционных идей и ставшему после разговора с мыслителем его преданным учеником. Спустя почти 30 лет философ выступил с резкой критикой антиправительственной позиции Л.Н. Толстого, которую он усмотрел в статье «О голоде», напечатанной 14 января 1892 г. в лондонской газете Daily Telegraph, подчеркивая, что статья провоцирует противостояние между обществом и государством в момент страшной народной беды, когда необходимо единение и согласие в поиске средств ее преодоления.

В проект регуляции, призванной избавить живущих от дамоклова меча голода, Федоров встраивал целый ряд государственных инициатив. Видевший в самодержавии силу воспитательную и организующую, призванную вести народ к нравственному совершеннолетию, он считал неотложной задачей введение всеобщего обязательного образования, необходимость которого широко дискутировалась в пореформенной России, понимая под ним не базовый набор знаний и навыков, а включение каждого жителя страны, от крестьянина до дворянина, в дело познания мира по принципу «все должны быть познающими и все должно быть предметом знания, но так, чтобы знание не отделялось от дела» (Федоров, 1995а: 77).

Приветствуя введение в 1874 г. всеобщей воинской повинности, мыслитель подчеркивал ее роль не только в воспитании умственных и нравственных качеств призывников в противовес «нравственной разнузданности и бесхарактерности» (Федоров, 1999: 380), но в вовлечении их в дело познания мира и управления им, открывающее путь от войны к миру, от борьбы с себе подобными — к регуляции «той слепой силы, которая носит в себе голод, язву и смерть» (Федоров, 1995а: 76). Откликаясь на широко обсуждавшуюся в печати в связи с голодом 1891–1892 гг. инициативу введения подоходного налога, к уплате которого были бы привлечены представители всех сословий, философ радикально переосмыслял его смысл, подчеркивая, что введение налога может дать толчок «переходу нашего общества от юридического к нравственному состоянию, ибо можно будет обратиться к правительству с просьбою, чтобы к требованию обязательного налога присоединить предложение добровольного взноса и тем соединить в одних руках и налог, и его пожертвование, а не раздроблять последнее между частными обществами, которые не только менее заслуживают доверия, но могут вести и не к единению…» (Федоров, 1999: 243).

Борьба с голодом и история «Вселенского дела»

После выхода в свет в 1906–1913 гг. I и II томов «Философии общего дела» идеи Федорова оказались в поле зрения деятелей богоискательства, писателей и мыслителей Серебряного века, и не только ученых, но и неученых. Среди откликавшихся были крестьяне — представители того самого сословия, на миросозерцании и действии которого Федоров воздвигал фундамент учения о воскрешении. Один из них — Василий Николаевич Хомутский, крестьянин села Пехлец Рязанской губернии, бывший толстовец, который после знакомства с учением Федорова стал его горячим последователем. В сочинении «Призыв жизни», написанном в 1913 году, языком неученых, людей земледельческого сословия, он перелагал проект мыслителя, представляя его как важнейший и значимый для людей, работающих на «кормилице-землице», на которой «очень часто стали бывать» «неурожаи и голодовки» (Pro et contra, 2008: 215).

Для Хомутского, крестьянина, живущего на земле, несущего все тяготы добывания хлеба насущного, федоровский призыв к борьбе с голодом через регуляцию стоял в центре учения всеобщего дела: «Я живу, работаю, а мою работу ломает слепая сила природы, морозом побила табачную рассаду и огурцы» (Pro et contra, 2008: 237); «даровое мы все взяли, что можно было брать, надо сейчас всего для жизни себя заявлять, на каждый год и день. Лесов нет, хату сделать стало не из чего, и кирпича тоже не стало, лесу нет, обжигать нечем и топить печи нечем, дров нет, соломы нет, не стала родиться на даровщинку. Смерть со всех сторон к нам идет, так и напирает на нас, а мы все забавляемся своими делишками, даже боимся подумать, дать отпор» (Pro et contra, 2008: 214), — писал он ученику Федорова Н.П. Петерсону. Глубоко проникнув сердцем и умом в суть федоровского проекта, Хомутский призывал людей веры и знания, горожан и крестьян объединиться в труде на «нашей кормилице-землице», которая есть «общее поле всего человечества» (Pro et contra, 2008: 214), подчеркивая, что если не объединиться в общем деле регуляции, начиная с борьбы против засух, с организации плотин, искусственных резервуаров воды, то настанет час, когда «ни в одной стране не будет хлеба, не родится, тогда и купить и продать нечего будет и тогда все человечество очутится в равном достоинстве в всечеловеческом голоде» (Pro et contra, 2008: 215).

Перелагая федоровский проект «всесословной земледельческой общины» (Федоров, 1995а: 254), изложенный в четвертой части «Вопроса о братстве, или родстве…», В.Н. Хомутский соединял «продовольственный» и «санитарный» вопросы, представляя их двумя створками общего дела спасения и восстановления жизни. Крестьянин-федоровец сетовал на слабость медицинской помощи в селах и деревнях: «один доктор на всю волость и поезжай больной за десять верст, а должен доктор у больного быть, а не больной у доктора» (Pro et contra, 2008: 216), противопоставляя медицине наживы медицину спасения: «Санитарные дела должны идти рука об руку с верой и церковью, где церковь — и тут же должны быть и находиться школа медицины, и доктора, в школу доступ должен быть таков, как в церковь, только тогда станет правильно действовать медицина и вступит в борьбу со всеми болезнями и старостью и смертью» (Pro et contra, 2008: 216). Проявляя крестьянскую мудрость и практическую сметку, В.Н. Хомутский подчеркивал, что сама смерть, главный враг человека, создает условия… для будущего воскрешения: «Хотя смерть и разрушает организм человека, но не совсем, а только очищает его, подсобляет науке в чистом виде его собрать и восстановить снова, мумии сухие, кости чистые и сухие лежат тысячелетия в целости, значит, есть исход этому, когда-нибудь восстановить опять человека или воскресить» (Pro et contra, 2008: 216).

Для крестьянина-земледельца вопрос о хлебе, голоде и регуляции составлял сердцевину вопроса об общем деле. Иные акценты были сделаны авторами первого федоровского сборника под говорящим названием «Вселенское дело», который начали собирать в 1913 г. молодой выпускник Московской духовной семинарии, философ, литературный критик, поэт Александр Константинович Горский (1886–1943) и бывший священник, лишенный сана за политические убеждения, один из лидеров движения голгофских христиан, поэт, публицист Иона Пантелеймонович Брихничев (1879–1968). В центр внимания они поставили тему «Федоров и современность», намечая широкий разворот исследований, касающихся той главной цели, в осуществлении которой, по мысли Федорова, должны объединиться все люди земли во всей совокупности профессий, творческих служений и дарований.

В проспекте издания, выпущенном в Москве, в том же для Федорова поминальном году, значилось 23 направления, предложенных издателями к разработке: от проявления идеи воскрешения в философии, литературе, богословии (у отцов древней Церкви), в мировых религиях, музыке, живописи, архитектуре, от трактовки «истории как дела воскрешения» и «археологии как попытки к воскрешению» до презентации в оптике воскресительной идеи естествознания, медицины, химии, биологии, осмысления «современной техники и открытий как симптомов близкой победы над пространством и временем» (Pro et contra, 2008: 88–89). Однако в развернутом перечне направлений и тем, среди которых были и характерные для эпохи Серебряного века, легко увлекавшейся мистическими, оккультными и теософическими течениями, предложения рассмотреть «идею воскрешения и преображения всего сущего в теософии, оккультизме, спиритизме и ментализме» (Pro et contra, 2008: 89), не нашлось места вопросу о голоде, крестьянской и агрономической теме. Сам Федоров назвал бы такой проспект издания произведением умствующей интеллигенции, горожан, оторванных от нужд народа, живущих продуктами села и не чувствующих своей ответственности перед ним.

Впрочем, в оправдание издателей «Вселенского дела» нужно сказать, что, не вынося тему борьбы с голодом на первый план в  сборнике, призванном актуализировать идеи Федорова здесь и сейчас, они исходили из относительно благополучной экономической ситуации, сложившейся в России в 1913 г., в год 300-летия воцарения Романовых (недаром именно этот год станет эталоном для сравнения экономических, демографических и других показателей развития России на протяжении XX века). Острой, требующей неотложной реакции им представлялась другая проблема — социально-классовой розни, противостояния политических партий, революционного кризиса 1905–1907 гг., множащихся и усиливающихся год от года идейных и общественных разделений, неблагополучия в международных делах, конфликтов между странами и народами, грозящих обернуться всемирной войной.

И потому в программном предисловии ко «Вселенскому делу», напечатанном сначала в проспекте, а затем в самом сборнике, нет ни одного прямого слова о голоде и преодолении его причин, зато звучит лозунг «Смертные всех стран, племен, народов, всех занятий, званий, состояний, всех верований и убеждений — соединяйтесь!» (Вселенское дело, 1914: VIII), перефразирующий знаменитый лозунг коммунистического манифеста. Но если классовый призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» имплицитно предполагал соединение одних классов (трудящегося человечества) против других (трутней-капиталистов), то призыв авторов «Вселенского дела», вышедшего в 1914 г. незадолго до начала Первой мировой войны, был обращен абсолютно ко всем, ориентируя на преодоление разделений, на соединение в общем действии и общей задаче — «борьбы со смертью» и всеобщего воскрешения.

Впрочем, проблема голода и борьбы с ним путем регуляции все же прозвучала в сборнике — из уст самого Федорова. С разрешения учеников философа В.А. Кожевникова и Н.П. Петерсона, во «Вселенском деле» было помещено предисловие Н.Ф. Федорова к изданию в газете «Дон» письма Ф.М. Достоевского от 24 марта 1878 г., в котором писатель ставил ряд вопросов к федоровскому учению. Апеллируя к выражению Достоевского «долг воскресенья преждеживших предков», Федоров разворачивал проект регуляции смертоносных и голодоносных сил мира и, указывая на опыты вызывания искусственного дождя в Америке, призывал к переориентации военной отрасли на исследование метеорологического процесса, к «обращению орудий истребления в орудия спасения от голода и язвы» (Вселенское дело, 1914: 29). А в статье А.К. Горского «Тяга земная», посвященной истории идейно-творческих взаимоотношений В.С. Соловьева и Н.Ф. Федорова, приводилась обширная цитата из статьи Н.П. Петерсона, в которой речь шла об общении двух мыслителей осенью 1891 г., когда Федоров убеждал Соловьева в «необходимости сделать призыв к делу спасения всех от голода» (Вселенское дело, 1914: 146). И все же даже по частотности упоминания слово «голод» оказывалось на страницах первого «Вселенского дела» на самых задворках.

Иначе было в 1920 году, когда А.К. Горский, с конца 1912 г. живший в Одессе, и философ, экономист, статистик, поэт Н.А. Сетницкий, познакомившийся с ним на заседании Литературно-артистического общества и ставший его другом и сподвижником в федоровских проектах, решили издать второй выпуск «Вселенского дела». Это издание было предпринято с целью осмысления исторических сдвигов и катаклизмов эпохи: Первой мировой войны, двух революций, Гражданской войны и сопровождавших ее разрухи, эпидемий и голода, начавшегося в ряде областей Советской России в 1920 г., а в 1921–1922 гг., после засухи и неурожая, охватившего все Поволжье и Южную Украину. Федоровский «вопрос о смерти и жизни» зазвучал для мыслителей-космистов предельно конкретно, без всякой теоретической отвлеченности, а призыв бороться со смертью, который они вновь обращали к современной эпохе, актуализировался ситуацией усиленной смертности, спровоцированной масштабным голодом.

В составленном А.К. Горским и Н.А. Сетницким новом проспекте издания именно тема борьбы с голодом, соединенная с темой всемирной войны и преодоления мировой катастрофы, стала центром воззвания, завершавшегося тем же призывом, который прозвучал в первом сборнике:

«Постигшее Россию голодное бедствие, в идейном отношении ликвидирующее все попытки отложить на будущее время, как на пути коллективизма, так и на пути индивидуализма, борьбу с бездушной и безумной стихией, ставит пред нами все ту же задачу, что и семь лет назад. Но мы думаем, что в этой задаче мы уже не столь одиноки. Пережитая седмица лет заставила миллионы людей, помимо своей воли втянутых в воронку смертоносного смерча, продумать все то, что думалось нами. Правильным будет сказать, что теперь мир — богатая взрытая почва для нового сева новых мыслей.

Наша цель не закрывать глаза на непобежденную до сего дня слепую бессознательную природу — стихию, но и не откладывать борьбу с ней на годы, десятилетия и столетия.

Как семь лет назад, мы снова зовем всех, без различия пола, возраста, расы, класса, вероисповедания и мировоззрения, на борьбу с врагом извечным и сильным, но победимым и побеждаемым

Смертные всех стран, соединяйтесь!»

(Pro et contra, 2008: 369).

В отличие от проспекта «Вселенского дела» 1914 года, хлестаковски поражавшего широтой захвата масштабных тем, из которых реально оказались разработаны в первом сборнике только немногие, проспект второго «Вселенского дела» был аскетичен и тематически заострен. Отталкиваясь от осмысления опыта Первой мировой войны, этой «вселенской провокации», направленной на срыв жизнесозидательных усилий человечества как творческого авангарда природы, акцентируя идею перехода от войны с себе подобными к «борьбе со смертью» (в лексике эпохи этот сюжет был назван «боевой биологией»), авторы сборника переходили к осмыслению «теории относительности» и ее значения для построения «практики планетарно-космического действия». Далее должен был следовать материал, посвященный проблемам построения «нового общества», ставящего своей целью преодоление смерти, и два внутренне единых сюжета, связанных с темой перестройки экономической системы человечества в перспективе задач всеобщего дела («Экономика регуляции») и перехода от «эксплуатирующего» природопользования, усугубляющегося расстройствами природных циклов, климатическими катастрофами, к разумно-творческому управлению атмосферическими процессами («Агония планеты и задача метеороургии») (Pro et contra, 2008: 368).

План издания не был осуществлен. Как свидетельствовал позднее Н.А. Сетницкий, добыть средства на издание сборника помешала «голодная катастрофа и инфляция» (Pro et contra, 2008: 368). Но темы, заявленные в проспекте, А.К. Горский и Н.А. Сетницкий сделали ведущими темами своей философской работы в 1920-е годы. А когда Сетницкий, с 1925 г. живший в Харбине, в конце десятилетия вернулся к замыслу «Вселенского дела» и в 1934 г. выпустил новую версию книги, призванную, как и первый сборник, «освещать основные вопросы современности с точки зрения их соответствия или несоответствия идеям “Общего Дела” и задаче преображения мира и воскрешения мертвых» (Вселенское дело, 1934: IV), он представил тему голода и связанной с ним регуляции во фрагментах переписки Федорова с Н.П. Петерсоном и В.А. Кожевниковым и в публикации письма И.М. Ивакина Л.Н. Толстому о дождевании и книжном обмене, написанного в голодный 1891 год (Вселенское дело, 1934: 149–159].

С проспектом «Вселенского дела» 1920 г., так и оставшимся на бумаге, был тематически связан выпуск однодневной газеты «На помощь!», посвященный проблеме голода и перспективам борьбы с ней. В отличие от проекта сборника, застрявшего на этапе декларации намерений, газетный номер увидел свет. Его центральными материалами, выделявшими подготовленный космистами номер из череды подобных однодневных изданий, которые выпускались тогда в разных областях Советской России в пользу голодающих, были статья Н.А. Сетницкого «Учение о борьбе с голодом», вводившая в контекст современности идеи Н.Ф. Федорова о регуляции, и стихотворение А.К. Горского «Пустыня», представлявшее голодную катастрофу следствием трусости и пассивности человечества, не дерзнувшего взять на себя подвиг разумно-творческой регуляции мира: «Не вырос, не встал властелином стихии / Растерзанный разум земли» (Горский, 2018b: 195).

Указывая на то, что обрушившиеся на Россию недород и голод намного масштабнее даже страшного голода 1891–1892 гг., Н.А. Сетницкий призывал направить усилия не на «паллиативную борьбу с голодовками» (устранение следствий), а на исследование естественных причин неурожаев и планомерную работу по их устранению. Философ напоминал о статье В.С. Соловьева «Враг с Востока», в которой выдвигалась задача борьбы с пустыней путем культивации «степных и пустынных пространств», их «облесенья и обводненья», акцентировал проекты Федорова, связанные с «метеорологической регуляцией жизни нашей планеты», писал об идеях В.Н. Каразина и американских опытах искусственного вызывания дождя, демонстрируя, с одной стороны, неотложность постановки вопроса о регуляции, а с другой — практическую возможность начать ее осуществление уже сейчас (Сетницкий, 1921). Более того, говоря о «Философии общего дела», Сетницкий подчеркивал, что вопрос о голоде не был для Федорова «каким-то случайным делом, результатом случайно возникших размышлений по поводу российского недорода и голодной катастрофы конца прошлого столетия»: «Планомерная борьба с голодом входит в систему учений Федорова в качестве органической части и связывается со всеми этими учениями тысячами нитей» (Сетницкий, 1921).

В газете «На помощь!» Горский и Сетницкий призывали не просто к хлебной и денежной поддержке голодающих, а к радикальному решению вопроса о голоде, требующему постановки целого спектра задач: организация экономики, культуры и научного знания, поиск новых форм «взаимоотношения города с деревней», новых форм развития социума (Сетницкий, 1921). Масштабность задания питалась источно религиозным характером проекта регуляции, который был внятен и Горскому, и Сетницкому, но обозначать который напрямую в печати по понятным причинам они не могли. Некоторые намеки были сделаны в стихотворении «Пустыня»: художественная форма давала возможности большей свободы. Голод в Поволжье Горский символически соотносил с голодом «сынов Израилевых» во время сорокалетнего странствования по пустыне, подчеркивая, что, в отличие от иудеев, которых Господь питал в ответ на их жалобы, посылая им манну небесную, людям современности, «отчаянно чаявшим хлеба», уже бессмысленно ждать манны, нужно действовать самим, превращая пустыню в сад и управляя атмосферическими процессами.

Тема регуляции тесно связывалась для Горского и Сетницкого с темой путей России, с перспективами пореволюционного строительства жизни. Еще в 1919 году в докладе «Крест над вьюгой» о поэме А.А. Блока «Двенадцать» Горский ставил вопрос о прочности революционного действия, коль скоро оно совершается в смертном, хаотическом мире, где на пустынных пространствах разгуливает ледяной ветер и пурга дни и ночи напролет пылит в глаза кучке революционных матросов, ищущих «незримого врага», беспорядочно палящих в темноту. Напоминая слова Блока из его статьи «Стихия и культура» (1909) о бессилии человечества «перед трусом, гладом и мятежом», он подчеркивал, что «новый мир» станет реальностью только тогда, когда будет воздвигнута «война со стихией, с природой — война до полной победы» (Горский, 2018a: 282). Эта схватка — не с себе подобными, а со слепой силой, сеющей смерть, религиозно оправданна, недаром впереди красноармейцев незримо идет Христос, обладающий подлинной властью над стихиями мира.

В 1920 г. Горский начинает работать над книгой «Воздушная власть. Задачи метеороургии и атмосферической музыки (К истории русской религиозной мысли)», планируя изложить в ней идею регуляции природы сквозь призму активно-христианских идей Н.Ф. Федорова и В.С. Соловьева, для которых человек должен соработать Творцу в созидании «нового неба и новой земли». Убежденный в том, что христианство ставит перед человеком предельные задания, верит в человека и утверждает полноту его активности в мире, философ стремится преодолеть антирелигиозную риторику советской власти, но не лобовым столкновением, а подспудным влиянием.

Переехав в 1920 г. в Воскресенск и став заведующим лекторским бюро местного Политпросвета, он готовит и читает курс лекций «Научно-трудовой фронт», посвященный теме строительства новых форм жизни, вводя в названия лекций говорящую христианскую символику, связанную с темой эсхатологического преображения: «Небо и Земля. Источники энергии (условия технического и производственного прогресса)»; «Рай на земле (успехи нового творческого земледелия)»; «Небо и Земля. Небесные силы и управление ими, атмосферическая и метеорическая регуляция» и т. д. Планирует мыслитель и выпуск тематических брошюр — «Библиотеку Научно-трудового фронта», которая должна была познакомить рабочих с тем, что позднее в одной из работ он назовет «Организацией мировоздействия» (Горский, 2018а: 711). Сохранившийся в архиве мыслителя план библиотеки касается теоретических и практических аспектов регуляции: «1) Человек и природа; 2) Союз труда и науки; 3) Облава на смерть; 4) Небесное Царство; 5) В поход за энергией (аргонавты); 6) Ниспровержение времени; 7) Солнечная руда; 8) Перестройка тела».

Ставя вопрос о «новом творческом земледелии», Горский рассматривает его не инструментально-прагматически, а целостно-религиозно, подчеркивая, что его смысл не в эффективном производстве продуктов питания, а в регуляции материи, управлении процессами жизни, преображении человеческого организма, пресуществлении праха в живые тела. Размышляя о том, как психологически преодолеть потребительское отношение к природе, присущее человеческому хозяйствованию, он предлагает отказаться от пресловутой формулы «природа-мать», от восприятия природы как матери, жертвенно отдающей своему дитяти последние силы, но восчувствовать природу как дочь, как «наше создание», требующее от нас жертвенности, любви и заботы.

В связи с темой жизнетворческого отношения к земле Горский активно развивал тему «атмосферической музыки». Еще в его статьях 1910-х гг. о творчестве А. Н. Скрябина и В. И. Ребикова звучала тема гармонизирующего и преображающего воздействия музыкальных волн на материю, в том числе о «влиянии музыки на тело» [Горский, 2018а: 219]. А в пореволюционные годы призыв Блока слушать музыку революции заострялся для мыслителя в собственный лозунг: творить музыку регуляции, звучащую на земных и небесных пространствах, музыку преображения, умиротворяющую атмосферические катаклизмы, управляющую атмосферой, воздвигающую борьбу против «князя мира сего» (Ин. 12:31), «князя власти воздушной» (Еф. 2:2), «имущего державу смерти» (Евр. 2:14).

Библиография

Акиньшин А.Н. (2022). Родственное окружение Н.Ф. Федорова //Философ общего дела: Материалы международных научных чтений памяти Н. Ф. Федорова. М.: ОКЦ ЮЗАО. С. 8–29.

Аксенов Г.П. (2014). Три биографии Владимира Вернадского. М.: Архив РАН.

Араго Ф. (1859). Гром и молния. СПб.: Торг. дом С. Струговщикова, Г. Похитонова, Н. Водова и К°.

Ахметова М. А. (2018). «Помощь людям может быть только живой...» (о деятельности Л.Н. Толстого в голодные годы) // Ученые записки Орловского государственного университета. № 4(81). С. 86–90.

Булгаков С.Н. (1993). Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Правда.

Вселенское Дело (1914). Вып. 1. Одесса: Тип. Венске и Любек.

Вселенское Дело (1934). Вып. 2. Рига [Харбин]: Orient.

Горский А.К. (2018а). Сочинения и письма: В 2 кн. Кн. 1. М.: ИМЛИ РАН.

Горский А.К. (2018b). Сочинения и письма: В 2 кн. Кн. 2. М.: ИМЛИ РАН.

Докучаев В.В. (1892). Наши степи прежде и теперь. СПб.: Тип. Е. Евдокимова.

Достоевский Ф. М. (1976). Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 14. Л.: Наука.

Достоевский Ф. М. (1976). Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 15. Л.: Наука.

Ермолов А.С. (1892). Неурожай и народное бедствие. СПб.: Тип. В. Киршбаума.

Каразин В.Н. (1910). Сочинения, письма и бумаги В.Н. Каразина. Харьков: Тип. и литогр. М. Зильберберг и сыновья.

Кожевников В. А. (2004). Опыт изложения учения Н.Ф. Федорова по изданным и неизданным произведениям, переписке и личным беседам. М.: Мысль.

Кондрашин В.В., Корнилов В. Е. (2021). История голода и эпидемий в России: историографическая ситуация // Уральский исторический вестник. № 1(70). С. 6–13.

Ляцкий З. А. (1885). Новое объяснение грозы, всех трех родов молнии и огней св. Эльма. Поневеж: Тип. Н. Фейгензона.

Н.Ф. Федоров: pro et contra: В 2 кн. Кн. 2 (2008). М.: РХГА.

Петров С. Т. (2020). Частотный словарь языка Н.Ф. Федорова. URL.: http://enc-nffedorov.ru/w/images/7/72/Slovnik-poln-a-z.pdf (дата доступа: 04.08.2024).

Пьянков С. А., Михалев Н. А. Голод 1891–1892 гг. в России в советской и современной отечественной историографии //Вестник Вятского государственного гуманитарного университета. 2015. № 1. С. 44–55.

Рогожина А.С. (2021). Голод и продовольственная политика Российской империи в конце XIX — начале XX века //Научный диалог. № 4. С. 423–437.

Русский космизм: Антология философской мысли (1993). М.: Педагогика-пресc.

Семенова С. Г. (2019). Философ будущего: Николай Федоров. М.: Академ. проект, Парадигма.

Семенова С. Г. (2020). Созидание будущего: философия русского космизма. М.: Ноократия.

Сетницкий Н. А. (1921). Учение о борьбе с голодом//На помощь!» [Однодневная газета]. Одесса. 15 августа.

Соловьев В.С. (1989). Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Правда.

Суворин Р.В. (2015). Эпидемические заболевания в тамбовской губернии в первой половине XIX в.: причины, проявления, меры по преодолению //Вестник Тамбовского государственного университета. Вып. 8(148). С. 151–156.

Федоров Н.Ф. (1995а). Собрание сочинений: в 4 т. Т. I. М.: Прогресс.

Федоров Н.Ф. (1995б). Собрание сочинений: в 4 т. Т. II. М.: Прогресс.

Федоров Н.Ф. (1997). Собрание сочинений: в 4 т. Т. III. М.: Традиция.

Федоров Н.Ф. (1999). Собрание сочинений: в 4 т. Т. IV. М.: Традиция.

Флоренский П. А. (1988). Автореферат //Вопросы философии. № 12. С. 108–119.

Толстой Л.Н. (1953). Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 66. М.: ГИХЛ.

Щепкин В.Н. (1886). Голода в России (Исторический очерк) //Исторический вестник. Т. XXIV. Июнь. С. 489–521.

Анастасия ГАЧЕВА, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН, руководитель Центра исследований космизма Московской высшей школы социальных и экономических наук, главный библиотекарь, научный сотрудник Библиотеки № 180 им. Н.Ф. Федорова ОКЦ ЮЗАО г. Москвы