«Песни Шульженко были нужны нам в бою». 120 лет со дня рождения советской артистки

В одном из домов Москалёвки, рабочей окраины Харькова, юная девчонка исполняла романс «Снился мне сад в подвенечном уборе». Пела она «для себя» — не стесняясь, свободно, от души. А когда умолкла, за распахнутым окном, словно дождь по листве сада, зашумели аплодисменты. Девушка выглянула на улицу и увидела собравшихся прохожих, которые улыбались ей и кричали: «Бис!» Для благодарных зрителей юная певица исполнила ещё один романс — «По старой Калужской дороге». Девушку звали Клавдия Шульженко.

«Родилась я 24 марта 1906 года в городе Харькове. Отец мой, Иван Иванович Шульженко, служил бухгалтером в Главном управлении железной дороги. Мать, Вера Александровна Шульженко, была домохозяйкой. С 1913 года я училась в начальной школе г. Харькова, после окончания которой в 1917 году поступила в гимназию Драшковской. В гимназии училась до 1922 года…» (Здесь и далее — говорит Клавдия Шульженко.)

Семья Ивана и Веры Шульженко, в которой, кроме дочери, подрастал ещё сын Николай, арендовала половину добротного дома с садом. У Клавы была своя комната с мебелью, игрушками и книгами. В тёплых лучах родительской любви Клавочка Шульженко росла бойкой и весёлой, как героиня её будущей песни Челита: «А-я-я-яй! Что за девчонка!» Она постоянно пела, и домашние называли Клаву Птичкой. Девочка носила нарядные платьица с кружевами, украшенные цветами шляпки и тянулась ко всему прекрасному.

«Первое художественное впечатление было связано с отцом. От него я впервые услышала украинские народные песни. Он приобщил меня к пению. Бухгалтер управления железной дороги, отец мой серьёзно увлекался музыкой: он играл на духовом инструменте, как тогда говорили, в любительском оркестре, а иногда и пел соло в концертах. Его выступления, его красивый грудной баритон приводили меня в неописуемый восторг».

Однажды сосед семьи Шульженко, студент Харьковского университета Владимир Мозилевский, предложил местной ребятне поставить детский спектакль. Клава, любившая бегать в синематограф на тогдашнюю звезду немого кино Веру Холодную, первой откликнулась на это предложение. Тем более что хозяин дома, большой мастер столярного дела, соорудил посреди двора настоящую деревянную сцену.

«Спектакли вызывали жгучий интерес жителей не только нашего дома, но и соседних. Зрители приходили со своими стульями, табуретами, скамейками… Переиграли мы множество пьес, чаще всего инсценированных сказок. В каждом спектакле были песни и танцы… Аккомпанировали дети семьи Деминых: Зина, Клава и Коля — мои большие друзья, прекрасно играющие на гитаре. С ними я спела первые в моей жизни романсы: классический “Растворил я окно” и “жестокий” “Отцвели уж давно хризантемы в саду”...»

Несмотря на свою увлечённость театром и песнями, юная Клавочка тогда даже не помышляла стать певицей. В гимназии она с удовольствием учила стихи русских поэтов и почти на каждом уроке прекрасно их декламировала. Хорошо знала она и французский язык. А вот к занятиям по музыке относилась с пренебрежением. Любящие родители это заметили и решили отдать дочку на обучение к профессору Харьковской консерватории Никите Леонтьевичу Чемезову. Именно Чемезов раскрыл Клавдии глаза на её певческий талант, сказав однажды: «Ты счастливая, у тебя голос поставлен от природы, тебе нужно только развивать и совершенствовать его».

Но Клава Шульженко продолжала мечтать о театральной сцене. Тем более что в Харькове действовал прекрасный театр, который гремел на всю Россию. Его руководитель Николай Синельников был известен не менее чем Станиславский, Вахтангов или Мейерхольд. Он любил артистов. Невозможно назвать всех, кто считал себя учеником Синельникова: В. Давыдов, М. Савина, Н. Радин, М. Тарханов, М. Блюменталь-Тамарина… «Я поставил задачей всей своей жизни, — писал Николай Синельников в книге «60 лет на сцене», — культивировать, растить, чеканить актёрское дарование». Пересмотрев практически весь репертуар Харьковского театра, Клава Шульженко дала себе слово, что обязательно поступит туда работать.

Ах какое это было удивительное время — весна и лето 1923 года! В марте Клава и её близкая подруга Мила Каминская наконец решились попробовать поступить к Синельникову. Они вошли в театр. Первый раз в жизни — со служебного входа. На просмотре в театральную труппу Николая Синельникова Шульженко исполнила песню «Распрягайте, хлопцы, коней». Аккомпанировал Клаве 22-летний концертмейстер Исаак Дунаевский, который вскоре стал всесоюзной знаменитостью. Вслед за украинской песней Клава Шульженко исполнила русские «Шёлковый шнурок» и «По старой Калужской дороге». Синельникову исполнение понравилось. Он попросил Клавдию вместе с подругой сыграть этюд: девушка, пришедшая на бал, ревнует юношу к своей подруге. Клава и Мила сыграли его на одном дыхании, и режиссёр огласил своё решение: Шульженко принята, а вот её подруге с театром придётся подождать.

В 1923 году Клавдия Шульженко впервые пела на сцене романс «Звёзды на небе» в спектакле «Казнь». Она принимала участие во всех дивертисментах, даваемых в театре, параллельно выступая в рабочих клубах и на летних эстрадных площадках города. Девушка из харьковской Москалёвки принесла на сцену шум, дыхание, настроение народных праздников. Она пела «Распрягайте, хлопцы, коней» с тем самым малороссийским «г», от которого Николай Синельников настоятельно советовал ей избавиться, и перед слушателями возникала прекрасная южная ночь Гоголя и Куинджи, бравый парубок со своим конём и разноцветные ленты чернявой дивчины.

«Ты должна играть песню, играть, как играют спектакль, с той разницей, что ты будешь единственной исполнительницей всех ролей. Это трудно, но ты актриса, а лучшие певцы на Руси всегда были настоящими актёрами», — говорил Клаве Николай Синельников.

В драматическом репертуаре знаменитый режиссёр всегда находил место музыке. Даже в тех пьесах, где ей, казалось, не положено быть, он придумывал музыкальные номера в расчёте на Клавдию Шульженко. Он заметил, что Клава была невероятно подвижна и пластична, обладала цепкой памятью и наблюдательностью.

«Найти свой жанр нелегко. Для меня эти поиски начались ещё в Харьковском драматическом театре Синельникова, очевидно, заинтересовали мои вокальные данные. Первым спектаклем, в котором я приняла участие, была оперетта Жака Оффенбаха “Перикола”. Здесь я пела в хоре то среди уличной толпы, то среди гостей на губернаторском балу. Николай Николаевич работал с хором не менее тщательно, чем с исполнителями главных ролей. Часами занимался с нами и Дунаевский, который впервые в том спектакле встал за дирижёрский пульт. Я жадно впитывала их уроки».

Однажды в Харьков приехал Владимир Маяковский и в клубе Народного дома читал свою поэму «150 000 000». Клава не смогла попасть на его вечер — в театре в это время шёл спектакль «Идиот». И в 4-м акте Шульженко красиво изображала бездыханную Настасью Филипповну вместо Сони Баранской — исполнительницы главной роли.

Клава лежала, свесив чуть полноватую руку, а в зале сидел её отец. Он со слезами на глазах смотрел на руку своей любимой дочери и думал: «Сбылось! Какое счастье! Наша дочь — актриса!».

Значимый поворот в судьбе Клавдии Шульженко произошёл в 1924 году, после встречи с известной оперной певицей Лидией Липковской. Прослушав выступление Клавдии, Липковская сказала: «У вас настоящий лирический дар. “Жёсткие” песни, типа “Шёлкового шнурка”, вам неуместны. Вам нужен свой репертуар, соответствующий вашему дарованию…»

Слова знаменитой певицы Лидии Липковской окрылили Клаву Шульженко — она загорелась идеей создать для себя настоящую песенную программу. Но вскоре к ней за кулисы пришёл молодой поэт Павел Герман и вручил ей свои «Песню о кирпичном заводе» и «Шахту №3» на музыку Валентина Кручинина. Узнав, что этот юноша написал слова популярного в те годы «Авиамарша» — «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — Клава пришла в восторг. «Вы первая в Советской стране будете петь не всякую там чепуховину, простите, а наши советские песни про наш советский быт!» — сказал ей Павел. Она с радостью согласилась их петь.

Так любовь мою и семью мою

Укрепила от всяких невзгод

Я фундаментом из кирпичика,

Что прессует советский завод.

(«Песня о кирпичном заводе»)

«Кирпичики» подхватили сразу. Помню, как после первого же моего исполнения этой песни в одном из рабочих клубов на шефском концерте ко мне подошли девушки в красных косынках — комсомолки и ребята-рабочие этого предприятия. Они попросили «не пожалеть времени и дать списать слова понравившейся песни». Такая картина повторялась не однажды».

В 1925 году на сюжет шульженковских «Кирпичиков» режиссёры Михаил Доллер и Леонид Оболенский сняли одноимённый фильм, что было беспрецедентным случаем в истории кинематографа.

В том же году Клавдия Шульженко получила приглашение от режиссёра харьковского Краснозаводского театра Владимира Нелли (Нелли-Влад) исполнить роль уличной певички в спектакле «Кровь и песок». По словам самого Нелли, успех этого спектакля на 80% зависел именно от Клавдии, собиравшей аншлаги. Вернувшийся с гастролей Николай Синельников всё понял и дал ей напутствие: «У тебя дар эстрадной миниатюры. Ты должна работать над песней, как над маленьким спектаклем длиной в 3—4 минуты. Сотворишь это чудо, и тогда у тебя будет свой театр…»

«Да, я была влюблена в театр, но выбрала песню. И ничуть об этом не жалею. Как не жалею и о годах, проведённых на театральной сцене. Работая в труппе Синельникова и наблюдая за эстрадой в те далёкие 20-е годы, я делала какие-то открытия, и эти “открытия” для меня до сих пор являются очень важными. Прежде всего я поняла, что певица на эстраде должна быть настоящей актрисой, которая смогла бы играть и в драме, и в комедии. Ведь хорошая песня — это очень часто маленький спектакль, с той только разницей, что все роли в нём играются одним исполнителем…»

Ещё одной судьбоносной встречей для молодой харьковской певицы стало появление в её жизни Елизаветы Резниковой. Елизавета Анисимовна стала работать у Клавдии аккомпаниатором и превратилась для неё в близкого друга, воспитателя, концертмейстера.

«Есть две причины пропустить репетицию: тяжёлая болезнь или смерть», — учила девушку строгая Елизавета Анисимовна. И Клавдия усвоила это на всю жизнь.

Именно ленинградка Е. Резникова в 1928 году увезла Клавдию Шульженко в город на Неве, где предстояло расцвести славе молодой южнорусской певицы.

5 мая 1928 года в Кировском театре на свой профессиональный праздник — День печати — собрались ленинградские журналисты. После овации, устроенной зрителями 18-летнему Вахтангу Чабукиани за «Танец с лентами» из балета Р. Глиэра «Красный мак», известный конферансье Николай Орешков торжественно объявил:

— Товарищи! У меня для вас сюрприз. В Харькове я отыскал совершенно необыкновенную девушку. Скажу по секрету — она впервые в нашем замечательном городе, колыбели революции, а значит, и впервые на этой прославленной сцене. Уверен, что она вам понравится. А вы знаете, я вас никогда не обманывал. Итак! Впервые и единственный раз, проездом — Клавдия Шульженко!

Этот вечер Клава запомнила на всю жизнь — тогда она впервые почувствовала себя настоящей певицей. Вместо запланированных двух она исполнила шесть песен. Одна из них — «Марш Октября» («Колонна Октябрей») — песня, написанная харьковским композитором Юлием Мейтусом на стихи поэта Петра Тартаковского:

Слушайте все, как гремят барабаны.

В красные флаги оделись дворцы.

Смирно, народы! Идут ветераны,

Славных сражений седые бойцы.

Зал устроил ей овацию, а она еле-еле держалась на ногах от волнения, казалось, пела в полузабытьи. После того как зал её, наконец, отпустил, за кулисами услышала: «Уж не знаю, как после Вас выступать». Это говорил молодой и уже популярный актёр Николай Черкасов.

Тогда же Клавдия познакомилась с Леонидом Утёсовым, который к тому моменту прочно обосновался в Ленинграде и уже имел свой джаз-оркестр. Утёсов, как когда-то и Лидия Липковская, посоветовал Шульженко сменить репертуар с патриотического на лирический. Она уже не сомневалась в правоте этих слов, но для того, чтобы осуществить задуманное, нужны были авторы.

В январе 1929-го Клавдию Шульженко пригласили в Ленинградский мюзик-холл. На афише фамилия значилась под номером шесть: «К. Шульженко — песни-гротеск».

В том же году состоялись первые московские гастроли Клавдии в составе Ленинградского мюзик-холла. Родившуюся в Харькове ленинградскую певицу московская публика встретила радушно. Так в 23 года Шульженко превратилась в столичную знаменитость.

Приехав в Харьков во время отпуска, Клава пошла на выступление труппы Одесского театра, которая тогда гастролировала в её родном городе. На одном из выступлений она увидела куплетиста и чечёточника Владимира Коралли. Во время своего выступления он бросил ей со сцены цветок, она встала, поблагодарила, зрители её узнали и вдруг аплодировать стали ей, а не ему. Коралли было замешкался, но, уходя со сцены, лишь шутливо погрозил Клавдии пальцем. А из зала в это время кто-то крикнул: «Шульженко вернулась!» Этот эпизод они потом будут часто со смехом вспоминать.

В конце 1929 года Клава снова встретилась с Владимиром Коралли. Совершенно случайно, в поезде: они вместе ехали на гастроли. Буквально через несколько дней Коралли признался ей, что влюблён, и в 1930 году Клавдия Шульженко вышла за него замуж.

После гастролей в Одессе молодые вернулись в Ленинград, где очень скоро получили квартиру. В 1932 году в семье родился сын Игорь, который, в отличие от родителей, избрал для себя профессию инженера.

К середине 1930-х годов репертуар Клавдии Шульженко состоял из тех самых лирических песен, о которых она мечтала. Советской интимно-лирической песне с первых же шагов пришлось отстаивать своё право на существование. Многим она ещё казалась каким-то не до конца уничтоженным порождением дореволюционного ресторанного угара (кое в чём так оно и было). В жанре лирической песни необходимо было разобраться серьёзно, профессионально отделив в нём вчерашнее от того нового, прогрессивного, что уже приходило ему на смену. При этом не стоило забывать, что лирика обращается не к прошлому, а к таким вечным явлениям жизни, как любовь, разлука, верность, измена…

Лирическая Клавдия Шульженко не просто пела — она разговаривала, делая неожиданные паузы, иногда произносила фразу чуть ли не шёпотом; зал, замерев, внимал ей. Ветка сирени в руках, смятый платочек… Контакт со зрителем она устанавливала мгновенно.

«В годы работы у Синельникова… мне стала ясна и другая истина. Как драматическая актриса должна знать свои возможности, свой жанр — так и певица на эстраде должна точно определить своё амплуа. Можно бы привести не один пример того, какие горькие неудачи ожидали порой исполнителя, когда он брался за песню, лежащую вне его жанра».

Осенью 1939 года состоялся I Всесоюзный конкурс артистов эстрады. «Челита», «Девушка, прощай» и «Записка» — три песни, представленные Клавдией Шульженко, произвели на жюри и зрителей неизгладимое впечатление. Она стала лауреатом конкурса, разделив четвёртую премию в вокальном жанре с Кэто Джапаридзе.

В конце января 1940 года Шульженко приехала в Москву вместе с джазом Якова Скоморовского. На Малой Никитской, в недавно отстроенном огромном сером здании — Доме звукозаписи, Клавдия Ивановна записала первую всесоюзную пластинку со своими песнями. Перед началом Великой Отечественной войны тиражи таких пластинок были миллионными.

Всего певица записала два с половиной десятка долгоиграющих пластинок.

Клавдия Шульженко никогда не была певицей тоски, упадка, слёз. Её юность совпала с искрящейся юностью Советской Страны. У девочки из любящей семьи, в 16 лет сумевшей воплотить в жизнь свою заветную мечту, просто неоткуда было взяться пессимизму. Радость, а не грусть рвалась из души юной певицы, перед талантом которой Советская власть распахнула все двери. Шульженко запевала «Андрюшу» (музыка И. Жака, стихи Г. Гридова) — и казалось, что на сцену врывалась сама молодость:

Эх, Андрюша, нам ли быть в печали.

Не прячь гармонь, играй на все лады.

Поднажми, чтоб горы заплясали,

Чтоб зашумели зелёные сады.

21 июня 1941 года под эту песню тоже где-то танцевали.

В июне 1941-го Ленинградский джаз-оркестр, которым Владимир Коралли и Клавдия Шульженко руководили с января 1940 года, гастролировал по Армении. О начале войны Клавдия узнала в Ереване, репетируя вечерний концерт. Но отменять его не стали… Сын Гоша в это время находился в Харькове у друзей, Клавиной мамы уже не было в живых, а отца она ещё раньше перевезла к себе в Ленинград. Шульженко и Коралли стали добираться до Ленинграда через Харьков, чтобы забрать своего Гошу. В пути чудом встретились с Аркадием Райкиным, который перед бомбёжкой успел вместе с их сыном сесть на поезд Харьков — Ленинград.

Джаз-оркестр В. Коралли и К. Шульженко стал Фронтовым джаз-оркестром Ленинградского военного округа. С 1942 года — джаз-ансамблем при Ленинградском Доме Красной Армии имени С.М. Кирова.

Вместе с этим музыкальным коллективом Клавдия Шульженко за всю войну исколесила тысячи фронтовых дорог. Слушателями певицы стали представители всех родов войск Ленинградского военного округа.

В сопровождении Фронтового джаз-оркестра Шульженко пела в морских частях, прифронтовых землянках, госпиталях, на аэродромах, лесных опушках, а однажды ей даже пришлось давать концерт в огромной погасшей печи для обжига кирпича.

Оказалось, что «лирика», где особенно была сильна К. Шульженко, воспринималась бойцами горячо и взволнованно. На одном из первых концертов у лётчиков её попросили, чтобы она выступала в своих обычных платьях, как до войны. Она исполнила их просьбу и всю войну возила с собой чемоданчик с платьями, который однажды, по легенде, спрятала под себя под бомбёжкой.

«Какие это были дни!.. За свою жизнь мне довелось петь в сотнях концертов. Но оказалось, что аплодисменты небольшой группы слушателей на опушке леса могут заставить биться сердце так жарко и трепетно, как никогда, ни в каком огромном концертном зале…»

Певица много выступала перед такими же, как и сама, жителями блокадного Ленинграда. Клавдия Шульженко отказалась покинуть город и выезжала петь для работников Дороги жизни. Вместе со своей семьёй она обитала тогда в полуподвальном помещении бывшей бухгалтерии Ленинградского Дома Красной Армии.

Когда умер столь любимый Клавой отец, они с Владимиром стали брать на фронтовые гастроли своего 9-летнего сына. За годы блокады Шульженко дала свыше 500 концертов для защитников осаждённого города.

12 июля 1942 года, когда на сцене Ленинградского Дома Красной Армии состоялся 500-й концерт К. Шульженко и Фронтового джаз-ансамбля, певице была торжественно вручена медаль «За оборону Ленинграда». А приехавшие на концерт фронтовики дарили любимой артистке непривычные для города букеты васильков и ромашек.

В ноябре 1942 года на экраны СССР вышел фильм режиссёра Михаила Слуцкого «Концерт — фронту». В исполнении Клавдии Шульженко там прозвучала песня, ставшая её визитной карточкой, — «Синий платочек».

Слова этой песни на музыку известного польского композитора Ежи Петерсбурского написал литсотрудник газеты «В решающий бой!» 54-й армии Волховского фронта лейтенант Михаил Максимов, с которым певица встретилась на фронте. Вскоре была выпущена открытка с песней «Синий платочек», которая стала раритетом.

Ещё одна знаковая песня Клавдии Ивановны — «Давай закурим!» — была написана поэтом Яковом Френкелем и композитором Модестом Табачниковым — с ним певица сотрудничала ещё до войны. Пожалуй, Шульженко впервые обратилась к чисто «мужской» песне, что подчеркнуло её артистизм.

В 1943 году состоялись триумфальные гастроли Клавдии Шульженко по Кавказу и Средней Азии. Вместе с джаз-ансамблем она побывала в Тбилиси, Ереване, Грозном, Баку, Красноводске, Ташкенте и других городах. К концу года было подсчитано, что ансамбль установил своеобразный рекорд: дал 253 с половиной концерта. День Победы певица встретила в Ленинграде — выступала в Выборгском дворце культуры.

9 мая 1945 года Клавдия Ивановна Шульженко была награждена орденом Красной Звезды, а 29 сентября 1945 года за выдающиеся заслуги в области вокального искусства ей, солистке Всероссийского гастрольно-концертного объединения, было присвоено почётное звание заслуженной артистки РСФСР.

Со временем К.И. Шульженко станет народной артисткой РСФСР и СССР, получит орден Трудового Красного Знамени (1967) и орден Ленина (1976).

***

«29 августа 1942 года.

Уважаемая Клавдия Ивановна! Вы, может быть, вспомните меня? Я — сын Людмилы Полтавцевой, Вашей хорошей харьковской знакомой. Зовут меня Ника. В этом году воюю уже третий месяц, после того, как стал лейтенантом... Сообщаю несколько слов о себе. Я уже не тот маленький, робкий Ника, каким Вы меня знали, а здоровенный детина, да ещё с усами. Нахожусь на Дону. Бьём немцев. Недалеко наш родной Харьков. Уверен, что скоро вступим в него победителями. Есть у нас здесь свой патефон. Мы его слушаем, когда не очень сильна канонада. Среди немногих пластинок — Ваши: “Челита”, “Встречи”, “Андрюша” и “Записка”. Заиграли мы их чуть ли не до дыр — очень они всем нам нравятся...

Действующая армия, ППС №2023, в/ч 6-го истребительного артполка».

А вот ещё одно письмо из военного госпиталя — короткое, но за каждой его фразой суровое дыхание войны. Написал его Клавдии Шульженко лётчик Ростислав Родионов:

«Мой самолёт подбили над вражеской территорией. Ранило в обе ноги. Думал всё, не дотяну до линии фронта. Но по радио передавали Ваши песни. Я слушал их и летел на Ваш голос, посадив машину у своих. А вот ноги у меня отрезали…»

«Можно ли было, получая такие письма, думать о трудностях, которые претерпевали мы, находящиеся за линией фронта! Можно ли было беречься, не отдавать себя целиком, без остатка творчеству, столь необходимому людям на фронте!»

Письма, которые приходили ей, сложенные треугольником или в самодельных конвертах со штемпелем «Полевая почтовая станция» (ППС), а позже — «Полевая почта», письма, написанные чернилами или карандашом, с аккуратно или наспех выведенными строчками (какое это имело значение!), Клавдия Шульженко считала своими самыми дорогими реликвиями. Это были письма с фронта, оттуда, где человеческая жизнь подвергалась смертельной опасности. Их писали ей бойцы и командиры, пехотинцы, матросы, лётчики…

Это от их имени Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Василий Голубев заявил: «Песни Шульженко, как снаряды, как патроны, были нужны нам в бою».

Именно к этим людям обращалась в 1947 году певица, исполняя свою самую знаменитую послевоенную песню В. Соловьёва-Седого и А. Фатьянова «Однополчане»:

Майскими короткими ночами,

Отгремев, закончились бои.

Где же вы теперь, друзья-однополчане,

Боевые спутники мои?..

«В чисто “мужской” песне “Где же вы теперь, друзья-однополчане?” мне хотелось передать сердечность и суровость солдатской дружбы, мужскую сдержанность, чурающуюся сентиментальности, старающуюся открытое проявление искреннего чувства “замаскировать” шуткой, улыбкой».

10 апреля 1976 года в Колонном зале Дома союзов состоялся юбилейный концерт Клавдии Шульженко, посвящённый её 70-летию. Она появилась на сцене в сером платье, сжимая в высоко поднятой руке синий шифоновый платок. Стремительно прошла к микрофону. Песню не объявляли — зал неистово аплодировал семь минут. Клавдия Ивановна пела так, как никогда в жизни:

А снег повалится, повалится,

И я прочту в его канве,

Что моя молодость повадится

Опять заглядывать ко мне…

(Сл. Е. Евтушенко, муз. Г. Пономаренко)

Зал ревел — в прямом и переносном смысле. А в зале сидел человек, с которым Клавдия Ивановна пришла на свой юбилей концерт. Выпускник операторского факультета ВГИКа Георгий Епифанов влюбился в певицу ещё в 1940 году и всю войну в коробке из-под киноплёнки возил с собой её пластинки. Изредка он деликатно поздравлял любимую открыткой, подписываясь «Г.Е». Они познакомились в 1956-м, когда Шульженко рассталась с Коралли. Познакомились случайно, благодаря общей приятельнице.

«Она героическая актриса, раз ей удалось все пятьдесят лет петь только про любовь», — сказал о Шульженко поэт Павел Леонидов. Но мы помним, что шульженковские песни о любви в далёкие и очень трудные годы Великой Отечественной войны поднимали в атаку советских бойцов, облегчали выздоровление раненых и вселяли в советских людей уверенность, что Победа будет за ними. Благодаря Клавдии Шульженко песня стала одним из главных лирических символов того военного времени.

Эта певица была и остаётся нашим национальным достоянием, классикой и эталоном советского искусства.

Сердце Клавдии Ивановны Шульженко перестало биться 17 июня 1984 года. Похоронили её в Москве, на Новодевичьем кладбище. Говорят, в тот день в столице стояла пасмурная погода и шёл дождь, но на похоронах из-за туч выглянуло солнце. Георгий Епифанов пережил свою любимую Клавдию на 13 лет и умер в день её рождения — 24 марта 1997 года.

Любовь ЯРМОШ

Источник: «Правда»