Огарев как теоретик русского социализма: община, земля и политическая программа 1860-х гг.

В статье исследуется политико-социальная теория Н. П. Огарёва как одного из идеологов «русского социализма» середины XIX века. Актуальность работы обусловлена потребностью переосмыслить идеи Огарёва не только в тени его соратника А. И. Герцена, но и как самостоятельного мыслителя. Цель исследования – показать Огарёва как оригинального теоретика русского социализма, выявив ключевые элементы его учения (крестьянская община, общественная земля, принципы свободы и самоуправления, проект федерализма и народного представительства) и сопоставив их с взглядами Герцена.

***

Фигура Н. П. Огарёва долгое время находилась в тени знаменитого друга и соратника – А. И. Герцена. Однако для современного понимания истории русской общественной мысли важно обратить внимание на русский социализм именно через призму идей Огарёва, а не только Герцена или позднейших народников. Двухсотлетие со дня рождения мыслителя (1813–1877) стало веским поводом переосмыслить судьбу его идей[1]. Ряд исследователей отмечают, что в рамках советской традиции взгляды Герцена и Огарёва относили к разряду «утопического социализма»[2].

Сегодня, когда научная оценка утопизма пересматривается, исследования идей Огарёва приобретают новую актуальность. Его проекты, казавшиеся неосуществимыми в XIX веке, частично нашли отражение в исторической практике XX века, хотя и в искажённой форме: так, общинно-социалистическая утопия обернулась советским колхозным строем (оказавшимся антиутопией), а федералистский проект Огарёва реализовался в виде современной российской федерации[3][4]. Это парадоксальное «осуществление утопии» поднимает научный интерес к теории Огарёва и её месту в истории идей.

В историографии дореволюционного и советского периода Огарёва нередко воспринимали преимущественно как публициста и «сподвижника» Герцена. Его вклад оценивался через призму участия в вольной печати и революционно-демократическом движении, без детального анализа цельности взглядов. Советские историки (в рамках ленинской схемы преемственности от дворянских революционеров к марксизму) именовали теорию Герцена–Огарёва утопическим социализмом[5], противопоставляя её «научному» марксизму. Огарёва характеризовали как утописта, романтика, соавтора герценовского «Колокола», идеолога крестьянской общины и славянофильского федерализма.

Вместе с тем ряд работ конца ХХ – начала ХХІ вв. переосмысливают это наследие. Так, Д. В. Доленко специально рассматривает «судьбу утопии» Огарёва и приходит к выводу о ее частичном воплощении в истории[3][6]. А. А. Сычев прослеживает эволюцию философско-политических взглядов Огарёва и отмечает оригинальность его позиции на фоне споров западников и славянофилов, особенно в вопросе об общине[7][8]. Исследователи подчёркивают, что взгляды Огарёва не сводились к простому повторению идей Герцена или европейских социалистов. Тем не менее остаются пробелы: недостаточно изучена целостность социально-политической теории Огарёва, её внутренняя логика; мало внимания уделялось сравнительному анализу «огарёвской» и «герценовской» версий русского социализма; слабо прослежена связь между теоретическими воззрениями Огарёва и его проектами организационной деятельности. Данная статья призвана частично заполнить эти пробелы.

Цель исследования состоит в том, чтобы показать Николая Огарёва как самостоятельного теоретика русского социализма, не сводимого лишь к роли соавтора Герцена, и уточнить, в каких пунктах его взгляды совпадали или расходились с герценовскими. Для достижения этой цели поставлены следующие задачи:

(1) проанализировать ключевые тексты Огарёва 1850–1860-х гг., выделив круг поднимаемых в них проблем;

(2) реконструировать ядро его социальной модели – прежде всего понимание вопроса земли и крестьянской общины, принципов свободы личности и местного самоуправления;

(3) исследовать политические идеи Огарёва относительно государственного устройства – проект федерации, роль представительных институтов (включая задумку всесословного Земского собора), отношение к государственной власти и праву;

(4) посредством сравнения с трудами и письмами Герцена выявить общие платформы и отличия их взглядов по узловым вопросам (община и личность, путь революции, роль государства и организации);

(5) показать, как Огарёв переходил от теории к практике – от публицистических деклараций к конкретным программам действий (революционные прокламации 1861 года, участие в создании тайного общества «Земля и воля» и др.);

(6) оценить влияние идей Огарёва на последующие поколения (идеологи народничества) и отразить основные линии их историографической оценки (от характеристики как «утописта» до современных интерпретаций его как практичного мыслителя).

Источниковую базу исследования составляют прежде всего сочинения самого Н. П. Огарёва: его программные статьи, опубликованные в газете «Колокол» (например, «Русские вопросы», «Что нужно народу?», «Что надо делать народу», «Разбор нового крепостного права» и др.), частные письма и заметки, а также документы, связанные с организацией тайных обществ («Земля и воля» и др.). В работе использованы как прижизненные публикации (выпуски «Колокола», сборники «Голоса из России»), так и современные републикации и цифровые версии источников[9][10]. Для сравнения привлечены отдельные тексты А. И. Герцена (письма, мемуары «Былое и думы», статьи из «Колокола»), освещающие его позицию по смежным вопросам. Научная литература включает исследования по истории русского общественного движения и политической мысли XIX века. Значимый вклад в освещение темы внесла дореволюционная критика (например, М. О. Гершензон), советские работы об идеологии народничества, а также современные статьи, использующие новые подходы (интеллектуальная история, сравнительный анализ).

Генезис взглядов Огарёва и его место в русском социализме

Николай Платонович Огарёв прошёл сложный путь идейного становления: от юношеского увлечения романтическим бунтарством – до зрелого осмысления социальных проблем России. Он родился в 1813 г. в дворянской семье, получил блестящее образование и рано проникся духом вольнолюбия, чему способствовали впечатления от чтения Шиллера и Руссо, а также память о восстании декабристов[11][12]. Уже в 1830-х гг. Огарёв выступил как публицист, разрабатывая проекты народного образования (его план «народной политехнической школы» 1847 г. сочетал профессиональное обучение с воспитанием свободомыслия[13][14]). Ключевое значение для формирования его социальных взглядов имела эмиграция. В 1856 г., после ссылки и полицейского надзора, Огарёв уехал за границу и обосновался в Лондоне – в тесном сотрудничестве с Герценом.

Именно вольная русская типография в Лондоне стала лабораторией их идей. Здесь с 1857 г. издавался альманах «Полярная звезда», а затем знаменита́я газета «Колокол» (1857–1867) – первая независимая русская газета, обращённая к отечественному читателю[15][16]. Работа над «Колоколом» дала Огарёву уникальный опыт соединения теории и практики: его статьи и воззвания были одновременно и формой пропаганды, и способом концептуализировать революционную программу в действии. Эмигрантское окружение – общение с Герценом, М. А. Бакуниным, польскими и итальянскими революционерами – расширило его горизонт. Можно сказать, что взгляды Огарёва рождались «на стыке» отечественной крестьянской проблемы и общемирового революционного опыта 1848–1860-х гг. Так сложилась его убеждённость в особом пути России к социализму, отличном от западноевропейского.

Ранние публицистические выступления Огарёва носили преимущественно обличительный характер – крик души против крепостничества и несправедливости. Уже в 1840-е гг. в стихах и очерках он осуждал «равенство рабства» в крепостной России[17]. Однако постепенно Огарёв перешёл от моральной критики к продуманной социальной программе. Поворотным моментом стал отмена крепостного права (1861), вернее – разочарование в её половинчатости.

Накануне и сразу после реформы Огарёв выпускает программные статьи, где чётко формулирует требования: земля должна быть передана крестьянам, а свобода – быть полноценной, без экономической кабалы. В статье «Что нужно народу?» (июль 1861) он прямо заявляет: «Очень просто, народу нужна земля да воля. Без земли народу жить нельзя, да и без земли нельзя его и оставить, потому что она его собственная, кровная. Земля никому другому не принадлежит, как народу»[18].

Эти слова – квинтэссенция мировоззрения Огарёва. Далее он обосновывает их исторически: именно народ заселял, возделывал и отстаивал русскую землю в бесчисленных войнах, платил кровью за её сохранность[19][20]. Поэтому требование заставить крестьян покупать свою землю («за деньги») – он называет не иначе как «искариотство» (т.е. предательство)[20]. Таким образом, к началу 1860-х Огарёв формирует связную концепцию: избавление народа от угнетения мыслимо лишь при условии наделения его землёй и установления новых, справедливых порядков «снизу». Его критика крепостничества перерастает в проект переустройства общества.

Эволюция Огарёва видна на примере цикла статей «Русские вопросы» (1856–1857), «Частные письма об общем вопросе» (1858), «Современное положение России» (1859): от эмоциональных призывов он идёт к анализу социально-экономических причин народных бед и начинает предлагать решения. Особенно показательна его полемика с защитниками частной собственности и европейского пути развития: отвечая на «Письмо малороссийского помещика» (1859), Огарёв выдвигает альтернативную доктрину – сохранение и развитие крестьянской общины против разобщающего духа буржуазной собственности[21][22]. Этот переход от критики к программе окончательно оформился в 1861–1862 гг., когда Огарёв выпустил ряд воззваний и проектов, фактически представляющих программу русского социализма.

В истории российской общественной мысли Николай Огарёв занимает своеобразное место между несколькими традициями. С одной стороны, он принадлежит к поколению революционных демократов 1850–1860-х гг., вместе с Герценом, Чернышевским, Добролюбовым закладывая основы радикальной идеологии для последующего народничества. С другой стороны, по ряду взглядов Огарёв ближе к ранним утопическим социалистам и даже отчасти к славянофилам: в центре его утопии стоит крестьянская община, «русский народ» как носитель особой исторической миссии. В то же время, в отличие от классических славянофилов, он – революционер и решительный противник самодержавия.

В кругу идеологов русского социализма XIX века Огарёв может считаться самым последовательным сторонником аграрно-социалистического пути. Если Герцен скорее колебался между скепсисом и надеждой на общину, а поздние народники (П. Лавров, П. Ткачёв) уже концептуализировали революцию с новых позиций, то Огарёв воплотил «классический» вариант теории русского социализма: веру в возможность миновать стадию капитализма, опираясь на крестьянскую общину и народное самоуправление[23][24]. Специфически «огарёвским» в этом поле является, прежде всего, федерализм – идея децентрализованного устройства России, о которой скажем ниже. Также – его особое внимание к практической организации революционного движения (он буквально разрабатывал стратегии создания тайных обществ, сеть пропагандистских коммун и т.п.).

По сути, Огарёва можно назвать «утопистом-практиком»: он стремился не только мечтать о лучшем будущем, но и спланировать пути к нему. Благодаря этому Огарёв стал своего рода мостом между поколением дворянских революционеров (декабристами, петрашевцами) и разночинским этапом, предвосхитив многие мотивы народничества 1870-х (недаром организация «Земля и воля» заимствовала свое название у герценовско-огарёвского лозунга). Таким образом, Огарёв занимает важное место в истории русского социалистического движения – как один из первых, кто попытался объединить крестьянский социализм с революционной тактикой.

Теоретическое ядро русского социализма в воззрениях Огарёва

Центральным понятием огарёвской доктрины является земля – в смысле главного средства производства и основы жизни крестьянства. По Огарёву, решение аграрного вопроса – исходный пункт всякой подлинной реформы в России. Он исходил из убеждения, что земля принадлежит труду. Крестьяне, как класс, своим вековым трудом и кровью заслужили право собственности на землю, а потому никто – ни царь, ни помещики, ни государство – не вправе их её лишить[18][20]. В этом принципе Огарёв видел нравственный и исторический закон. Его лозунг «Земля и воля» выражал двуединое требование: дать народу экономическую базу независимости (землю) и политическую свободу.

Причём земля, по мысли Огарёва, должна быть именно общественной, народной, а не разделённой на частные усадьбы. Он критиковал как крепостников, так и либеральных западников, отстаивавших частную собственность на землю. В знаменитом «Ответе на письмо малороссийского помещика» (1859) Огарёв проследил историю приватизации земли в Европе и указал, что уничтожение сельской общины на Западе привело к владычеству буржуазии и нищете масс[21][22]. Англия, отмечал он, отдала землю аристократии, а крестьян превратила в наёмных рабочих; во Франции же широкое крестьянское землевладение после Великой революции привело к раздроблению хозяйств и власти капиталистов – но в обоих случаях народ остался безземельным эксплуатируемым классом[21].

Отсюда Огарёв делает вывод: Россия не должна идти по тому же пути. Напротив, в России ещё жива крестьянская община – значит, есть шанс сохранить землю в руках народа и избежать расслоения на буржуазию и пролетариат. Таким образом, общественная собственность на землю провозглашается Огарёвым краеугольным камнем справедливого строя[25][26].

В статье «Разбор нового крепостного права» (1861), анализируя правительственные Положения об освобождении, Огарёв с негодованием указывает, что реформаторы «обманули» народ, оставив ему лишь малую часть земли за выкуп, фактически узаконив «волю без земли»[27]. Он называет это полусвободой, «полукрепостничеством – полу-кабалой»[27] и пророчествует, что подобное «освобождение без земли» обернётся новыми бедствиями. В противовес этому, Огарёв требовал объявить всю землю народной собственностью. Это не значило отнять частные наделы у каждого крестьянина – речь шла о том, чтобы земля управлялась самими крестьянскими общинами, без помещиков и без произвола чиновников.

Концепцию Огарёва можно охарактеризовать как аграрный социализм: ликвидация помещичьего землевладения, общественное распределение земельного фонда и использование земли на благо всего общества. Важный нюанс: Огарёв допускал разные формы пользования землёй, но настаивал, что принцип частной собственности на землю должен быть отменён как пережиток захватнического, «завоевательского» права[28][25]. Земля – достояние всего народа («земства» в старом смысле)[29][26]. Такое понимание сближает его с позднейшими народниками и одновременно с социалистическими теориями (во многом предвосхищая идеи эсеров начала XX века о социализации земли). Итак, признание земли за народом лежит в ядре учения Огарёва: без решения земельного вопроса все политические свободы останутся фикцией.

Тесно связан с аграрным вопросом другой ключевой элемент огарёвской теории – крестьянская община (мир). Для Огарёва община – не пережиток прошлого, а зародыш будущего социалистического устройства. Он видел в ней прообраз справедливого распределения и самоуправления на низовом уровне. Однако Огарёв не идеализировал реально существовавшую общину, порабощённую крепостничеством. В частном письме 1847 г. он горько замечал: «Наша община есть равенство рабства. Мир (мирское управление) есть сборище, на котором каждый является палачом и жертвой, завистником и боящимся зависти; мир есть выражение зависти всех против одного, общины против лица»[17]. Этими словами он обнажил язвы традиционной общинной жизни: уравнительную бедность, подавление инициативы, круговую поруку невежества. Западники именно за это критиковали общину, считая её тормозом прогресса[30][7].

Но Огарёв, соглашаясь с диагнозом, не спешил «разбивать» общину, как того хотели либералы. Ему не импонировала ни славянофильская идеализация общины как вековой святыни, ни прозападное требование разрушить её во имя индивидуальной свободы[31][7]. Он полагал, что община – «здоровая основа» крестьянского уклада, но сохранять её в нынешнем искалеченном виде нельзя[32]. Необходимо дать общине развиваться естественно, очистившись от наслоений крепостничества. Огарёв указывал, что община содержит в себе зачатки подлинно демократических институтов. Без внешнего давления она действует на началах выборности должностных лиц, их отчётности перед миром; споры решаются третейским судом стариков, и если человек выполняет свои обязательства, община не вмешивается в его жизнь[8].

Более того, утверждал Огарёв, личная свобода в общине может возрастать по мере её развития: «Не мешайте ей – из столкновения личности и мирской власти община естественно дойдёт до того, что определит случаи, подлежащие и не подлежащие мирскому суду, и оградит личность»[33]. Таким образом, он опровергал тезис, что общинный уклад не совместим с правами личности[34]. Да, община поначалу ограничивает свободу индивида, уравнивая всех в скудости. Но при благоприятных условиях (свобода от помещиков, просвещение) община способна эволюционировать, обеспечивая и социальную справедливость, и гарантии личности. Здесь просматривается влияние Ж.-Ж. Руссо с его идеей общественного договора, а также знакомство Огарёва с трудами западных экономистов. Он знал, что даже некоторые западные мыслители (Дж. С. Милль и др.) были поражены моральной силой русского общинного землевладения на фоне разгула собственности в Европе[35][36]. Более того, сам факт, что российское правительство (граф Киселёв в 1837–41 гг.) узаконило общинное землевладение для государственных крестьян, по мнению Огарёва, подтвердил живучесть этого обычая[36][37].

В итоге мыслитель воспринимал общину как национальное достояние, которое надо не уничтожить, а обновить. Он предлагал освободить общину от главного гнёта – власти помещиков и бюрократии. Тогда, утверждал Огарёв, община станет подлинно свободной хозяйственной единицей, способной к прогрессу. Конечно, он допускал, что патриархальные черты (косность, привычка к подчинению) быстро не исчезнут[38]. Но верил: народная практика сама выработает новые нормы. В частности, в свободной общине со временем будут разграничены сферы коллективного и личного, выработаны гарантии от общинного произвола – без вмешательства извне[33]. Подчеркнём, что Огарёв видел общину динамично, в развитии. Он даже планировал издавать специальный журнал под названием «Община», чтобы просвещать крестьян и интеллигенцию по вопросам самоуправления[39]. Таким образом, община в представлении Огарёва – не застывший архаизм, а «эмбрион» будущей демократии. Её коллективизм станет оплотом против буржуазного индивидуализма, а её демократические элементы (сход, выборность) – основой для построения снизу вверх новых органов власти.

Идеал Огарёва – общественный строй, где сочетаются коллективные начала (общинность) и подлинная свобода личности. В отличие от утопистов-коммунистов, он не призывал подавлять индивидуальность ради общего равенства. Напротив, конечной целью преобразований он считал раскрытие личности простого человека, избавление его от векового рабства. Свобода, по Огарёву, должна быть не формальной, а обеспеченной экономически и политически. Экономическую базу свободы даёт общинная собственность на землю – никто не сможет лишить человека средств к существованию, пока за ним закреплён паёк земли в общине[40][41]. Политическую же свободу должны гарантировать институты самоуправления. Огарёв неоднократно подчёркивал, что освобождение крестьян будет фикцией, если заменить власть помещика властью чиновника. Он жёстко критиковал бюрократическую систему Российской империи, называя её казёнщиной, нежизнеспособной прослойкой между царём и народом[42][43].

Альтернативой чиновничьему диктату может быть только широкое местное самоуправление. Огарёв развивал эту мысль в проекте крестьянской реформы «по-народному», изложенном в прокламации «Что надо делать народу» (1862). Он предлагал, чтобы во всех сельских обществах крестьяне сами избирали ответственных людей для управления общими делами – выбирали сельских старост, волостных начальников, судей из среды крестьян. Эти выборные органы (волостные управления, мирские суды) должны действовать на началах гласности и подотчётности миру, без вмешательства извне. Фактически, это идея «земского» самоуправления снизу», но всеобщего, а не ограниченного дворянством.

В воззваниях Огарёва звучит призыв: «пора народу самому о себе подумать, как устроиться»[44][45]. Он убеждает, что «не господа с чиновниками народное дело устроят» – необходимо самим строить порядки по-народному[46][27]. Конкретно предлагалось созывать сельские сходы, на которых крестьяне формулировали бы свои нужды и «просили царя» (т.е. требовали от власти) утвердить новые учреждения. Хотя Огарёв обращается к царю (риторически, для солидарности крестьян с троном), по сути он намекает на инициативу снизу: народ через избранных представителей должен заявить своей волей. В статье «Что надо делать народу» он даже набросал план таких народных действий: выбрать из каждой общины ходоков, объединить их на уровне уезда, губернии – вплоть до созыва общерусского собрания (аналог Земского собора)[47][48]. Это уже прообраз национального представительства, и об этом подробнее далее.

Важно отметить, что для Огарёва народное самоуправление – это не только политическая цель, но и школа свободной личности. Он считал, что только в практике самоуправления крестьянин может избавиться от рабской психологии. Отмена телесных наказаний, введение гласного суда присяжных – необходимые условия воспитания чувства собственного достоинства (недаром «Колокол» ставил одним из трёх главных требований отмену телесных наказаний наряду с освобождением крестьян и свободой печати[16]). В общине, очищенной от насилия, личность научится сочетать свои интересы с общим благом. Так свобода личности перестанет быть пустым звуком. Таким образом, теория Огарёва предполагает, что личность и коллектив не противоположны, а взаимно дополняют друг друга: свободные личности составляют здоровую общину, а свободная община защищает личности от гнёта государства или олигархов.

Одним из самых оригинальных элементов идей Огарёва является его проект федеративного устройства России. Если вопрос о земле и общине был в центре внимания многих революционных демократов, то идея федерализма в середине XIX века высказывалась редко. Огарёв же придал ей большое значение, считая федерацию оптимальной формой для свободной России: «Свободная Россия может быть только союзная Россия» – утверждал он[49]. В этом он видел решение проблемы огромного пространства и многонационального состава империи. По мысли Огарёва, старая централизованная монархия искусственно удерживала разнородные части, подавляя их самобытность. В будущем, после революции, Россия должна превратиться в союз областей – со значительной автономией каждой.

Примечательно, что Огарёв предлагал разделить страну на области по двум принципам одновременно: «частью по географическим и промышленным условиям, частью по племенам»[4]. Иными словами, административно-территориальное деление должно учитывать и экономико-географические особенности (разные регионы хозяйства), и национальный состав населения (исторические края – Украина, Кавказ, Сибирь и т.д.). Такой подход удивительно предвосхитил модель, реализованную много позже: современная Российская Федерация действительно включает субъекты как национальные республики, так и территории краевого/областного типа[50][51].

Федеративная республика Огарёва предполагала, что каждая область управляется местным самоуправлением, имеет свои представительные собрания, решает локальные вопросы (землеустройство, просвещение, суд) – при сохранении общего союза для вопросов общегосударственных (армия, внешняя политика, крупные коммуникации). Такая конструкция, с одной стороны, предотвращала бы крайний централизм (который Огарёв считал злом, ведущим к бюрократизации и подавлению свобод), с другой – не скатывалась бы в анархию, сохраняя союз «земств» на добровольной основе. Он представлял будущую Россию как союз равноправных народов (русских, украинцев, поляков, финнов и пр.), связанных братскими узами вместо имперской подчинённости. Этим взглядам он был во многом близок к Герцену, говорившему о федерации славян. Однако Огарёв пошёл далее, конкретизировав федералистский проект.

В цикле статей «Расчистка некоторых вопросов» (1864) одна из частей так и называлась – «Конституция и Земский собор», где Огарёв рассуждал о механизме перехода к новому строю. Он подчёркивал, что просто даровать Конституцию «сверху» недостаточно: важнее добиться созыва представительного органа от всех земель – Земского собора, бессословного и общенародного[52][53]. Только такой Собор, выражающий волю разных областей, мог бы выработать подлинно народную Конституцию России[54]. В этом плане Огарёв – один из первых российских мыслителей, кто фактически предложил идею Учредительного собрания. Он критиковал попытки правительства имитировать конституционность (например, дарование Финляндии ограниченной конституции в 1863 г.) и указывал, что если Александру II и придётся пойти на конституцию, то она будет пустым «призраком», пока не будет введено народное представительство[55][56]. Его рецепт: бессословный Земский собор как верховный орган, который установит новое устройство (включая федеративное деление).

Примечательно, что Огарёв ссылался на исторические прецеденты: земские соборы и выборные традиции допетровской Руси не исчезли бесследно, их можно возродить[57][58]. Он видел преемственность – от Новгородского вече и Земских соборов XVII века к будущему демократическому парламенту. Таким образом, идея федерализма у Огарёва не была внешним заимствованием (хотя он, конечно, был знаком с примерами США или Швейцарии), а выросла из анализа российских реалий. Огромная страна с разными укладами требовала децентрализации, а традиция земского самоуправления давала историческое право на автономию областей. Федерализм, по Огарёву, – это и средство разрушить империю самодержавия, и гарантия против нового деспотизма, и условие максимального участия народных масс в управлении. Не случайно советская историография признавала, что федеративная утопия Огарёва оказалась более жизненной, чем его социализм: «Федеративная утопия… стала реальностью» – отмечается в современных работах[3][6].

Отношение Огарёва к государству и праву сложное. Он был революционером-антиавторитаристом: признавал необходимость «сломать» самодержавный строй, уничтожить крепостнические законы, но не впадал при этом в анархизм. В статье «Революция и реорганизация» (1864) он проводит важную мысль: русская революция не должна ограничиться сменой власти – её задача гораздо шире, это полное «пересоздание» (реорганизация) общественных отношений[43][59]. Огарёв прямо пишет: «Русская революция может быть только реорганизацией, ... наш бунт – народное самоустройство»[60]. То есть главная цель – устроить жизнь народа на новых началах, а не просто свергнуть царя. Он полемизировал с теми радикалами, кто видел ценность в одном лишь факте мятежа («революция ради революции») – называя такой подход бессмысленным для России[43][61].

Не разрушение как таковое, а созидание новых институтов – вот что ставил во главу угла Огарёв. Отсюда – его интерес к правовым проектам. Он не отрицал значения закона: напротив, мечтал, чтобы новые народные порядки были закреплены осознанно выработанной Конституцией (на соборной основе)[53]. Он понимал, что правовые формы необходимы, чтобы оформить свободы. Но, разумеется, это должен быть принципиально иной закон – выражающий волю народа, а не произвол верхов. Старое самодержавное государство Огарёв называл искусственной конструкцией, навязанной народу Петровской реформой и удерживаемой военной силой и чиновничеством[62][63]. Он писал, что петровские преобразования окончательно оторвали власть от народа, но не смогли «разрушить внутренний строй народа, способный к пересозданию»[63][64]. В этом высказывании – вера, что народная жизнь (община, мирские традиции) переживёт катаклизмы и станет основой нового государства.

Идеальное будущее устройство у Огарёва – «народное государство», где власть исходит от народа и служит ему. При этом сам термин «государство» он употреблял часто с негативной коннотацией (как машину угнетения). Фактически, он мыслил не государство в привычном смысле, а широкий общественный союз (отсюда федерация, народное самоуправление и т.д.). Можно усмотреть влияние идей М. А. Бакунина – который, правда, склонялся к полному отрицанию государства. Огарёв не шёл так далеко: он готов был сохранить центральную власть (например, избранного главы или даже конституционного монарха в переходный период), но резко ограниченную народным представительством и местной автономией[56][65]. Таким образом, его позиция – между государственническим подходом (надеждой на «хорошего царя») и анархизмом. Он не верил, что самодержавие способно само реформироваться. В 1862 г., после карательных репрессий за крестьянские волнения, он пишет с горечью: «Народ царём обманут… Такого уродливого хода дел мы не ожидали»[66].

Разочаровавшись в Александре II, Огарёв окончательно склоняется к мысли о неизбежности революции. Но – и это принципиально – он всячески предостерегает от диктатуры и террора. В этом он созвучен Герцену: оба боялись «якобинского» пути. Колокол раз за разом подчёркивал недопустимость индивидуального террора и заговорщицкой диктатуры. В аннотации Упорова отмечено, что Герцен не считал возможным достигать перемен методом террора[67]. Можно добавить: Огарёв тоже. Он писал, что дело не в насилии как таковом («дело не в восстании, а в реорганизации»[68]). Если царь сам бы пошёл навстречу (например, созвал Собор), это предпочтительнее кровавого восстания[69]. Но если понадобится восстание – оно должно с первого шага нести новое начало: «каждый шаг [восстания] отметит пересозданием имущественных, судебных и правительственных отношений»[70]. То есть революционеры должны сразу реализовывать программу – раздавать землю, вводить выборность власти, отменять сословия. Огарёв тем самым предвосхищает идею «социальной революции», которую позже подхватят социалисты-революционеры. Его фраза: «наш бунт – народное самоустройство»[60] – могла бы стать лозунгом всех народнических движений.

Резюмируя, в теоретическом ядре социализма Огарёва лежат принципы: (a) обобществление земли через крестьянскую общину; (b) народное самоуправление на всех уровнях, вплоть до Всероссийского Собора; (c) федеративное переустройство государства, ликвидация имперского централизма; (d) свобода личности, обеспеченная социально и юридически; (e) революция как реорганизация, созидательный процесс, а не слепой бунт. Эти идеи составляют своеобразный «русский утопический проект». Огарёв верил, что Россия, минуя капитализм, может на основе своей сельской демократии и общинности прийти к справедливому строю. В следующем разделе мы сравним, как эти идеи соотносятся с воззрениями его ближайшего друга и союзника – А. И. Герцена.

Герцен и Огарёв: сходства и расхождения в учении о русском социализме

Не случайно в истории их имена часто упоминаются рядом: Александр Герцен и Николай Огарёв совместно представляли идеологический тандем, заложивший основы теории «русского социализма» для последующего поколения. Общая платформа их взглядов включала несколько ключевых положений.

Во-первых, оба исходили из признания особого пути России к социализму, отличного от западноевропейского. Они отвергали догму Маркса о неизбежности прохождения через стадию капитализма – напротив, полагали, что Россия может опереться на крестьянскую общину и прийти к социалистическому строю, «перепрыгнув» через капитализм[71][24].

Во-вторых, и Герцен, и Огарёв делали ставку на крестьянство как главную силу и носителя социалистического потенциала. Их социализм был аграрно-народническим по сути: «крестьянский вопрос» признавался центральным вопросом русской революции. Отсюда – требование решать земельный вопрос в интересах народа. Известно, что лозунг «Земля и воля» впервые прозвучал на страницах «Колокола» именно из-под пера Огарёва[18], но Герцен его всецело разделял.

В-третьих, оба мыслителя были яростными критиками самодержавия и крепостничества. Их общие публикации (статьи в «Колоколе») обличали царизм, помещиков, бюрократию, требовали демократических перемен[72][16]. Герцен в Европе стал убеждённым республиканцем, Огарёв – тоже (хотя оба понимали, что форма правления вторична по сравнению с социальным содержанием).

В-четвёртых, они верили в историческую самобытность России, призывали не копировать слепо Запад, а учиться на его опыте, сохраняя своё. Герцен писал о России как об ученице Запада, которой предстоит «выйти из детского возраста» иначе, чем Запад; Огарёв подчеркивал, что западный путь – буржуазный – привёл к тупикам, и Россия должна предложить миру иной пример. Оба ссылались на народную традицию общинности как на преимущество России перед индивидуалистическим Западом.

Наконец, и Герцен, и Огарёв являлись гуманистами и противниками диктатуры. Их совместный печатный орган – «Колокол» – был голосом умеренно-революционной совести, призывающим к освобождению без якобинского террора. Они стремились пробудить народ и общество словом правды, а не террором. Ленин отмечал, что Герцен «поднял великое знамя борьбы путём обращения к массам с вольным словом»[73]. Это относится и к Огарёву, писавшему воззвания. Таким образом, базис их учения о русском социализме общ: это крестьянский социализм, демократизм, антиабсолютизм, опора на общину и вера в возможность миновать капитализм.

При всём идейном единстве Герцена и Огарёва, между ними были заметны различия – в акцентах, тоне, подходах. Рассмотрим основные узлы расхождений.

А. И. Герцен – философ исторического процесса, склонный к рефлексии и скепсису. Его взгляды сложились под влиянием европейских революций 1848 г.: он пережил разочарование в западном революционном движении и понял опасность догматизма. Поэтому Герцен остро критиковал «готовые схемы» переустройства общества. Его позицию можно назвать «романтическим скептицизмом»: провозглашая идею «русского социализма», Герцен всё же избегал детально прописывать, каким именно будет будущее общество. Он ценил спонтанность исторического творчества, надеясь, что народ сам найдёт формы (отсюда известный образ: «прорубить окно и отойти»). В публицистике Герцена («С того берега», «Былое и думы») звучит предостережение против фанатизма и насилия во имя абстрактных теорий.

Напротив, Н. П. Огарёв был более программным мыслителем. Он не боялся «схем» – сам их создавал, разумеется, не умозрительно, а опираясь на наблюдения. Когда Герцен, разочарованный итогами европейских революций, писал о «береге утопии» (по пьесе Т. Стоппарда, сам термин «утопия» Герцен воспринимал как «несбыточная мечта»)[74][75], Огарёв параллельно работал над конкретными планами: как разделить землю, как организовать тайные кружки, как поднять восстание. Можно сказать, Огарёв больше верил в рациональное конструирование будущего. Да, он понимал риск утопизма, но полагал, что без хотя бы чернового плана народное дело не выиграет. В «Записке о тайных обществах» он детально рассуждал о стратегии революционной борьбы, во многом как практик[76][77]. Герцен же относился к подобным планам с большей осторожностью – например, он скептически встретил идею «Земли и воли» 1861–62 гг. как организации, считая время неподходящим.

В итоге: Герцен – блестящий критик и вдохновитель, но без «организационного задора»; Огарёв – больше идеолог-«менеджер», желавший систематизировать борьбу. Это различие проявилось и в том, как они воспринимались потомками: Герцена уважали как морального авторитета, «деда русской революции», а Огарёва – скорее как автора конкретных прокламаций и проектов, многие из которых были реализованы или испробованы народниками.

Оба мыслителя возлагали надежды на общину, но оттенки этих надежд различались. Герцен видел в общине прежде всего исторический шанс России избежать капитализма. Его известная статья «О развитии революционных идей в России» (1851) провозгласила, что русская деревенская община – это возможный зародыш социализма (концепция «русского социализма»). Однако Герцен отдавал себе отчёт в слабостях общины – он указывал и на невежество, и на патриархальность. В «Колоколе» Герцен периодически печатал заметки о злоупотреблениях мирских сходов, осуждал общинную нетерпимость (например, когда община преследовала прогрессивных личностей). То есть Герцен признавал риск, что община может подавлять личность. Он опасался «мира, где все одинаково плохо». Хотя Герцен защищал общину от нападок либералов, но не идеализировал её: он считал необходимым просвещение и изменение общины.

Огарёв, в свою очередь, более оптимистично относился к возможности преобразования общины. Если Герцен иногда сомневался – сможет ли община стать основой свободы, то Огарёв аргументированно доказывал, что сможет, если убрать помещиков и дать время развиться демократическим элементам[78][79]. Он, как уже отмечалось, писал: «Не мешайте ей [общине] – она естественно дойдёт до ограждения личности»[33]. Таким образом, Огарёв был более уверен в потенциале общины, чем Герцен.

Различие было и в акцентах: Герцен сильнее ценил личную свободу (недаром его любимым поэтом был Шиллер, певец свободной личности[80][81]), он внутренне страшился любого деспотизма – хоть самодержавного, хоть «народного». Огарёв же по натуре был более коллективистичен: его личный опыт общинной жизни (например, попытка организовать коммуну в Англии) питал веру в братство. Он меньше опасался «тирана на мирском сходе», чем Герцен. Поэтому порой Огарёв склонялся к решительным мерам ради общего дела, тогда как Герцен мог колебаться из уважения к индивидуальным правам. Это различие проявилось, например, в их отношении к цензуре внутри революционной печати: Герцен был против «партийной дисциплины мысли», предоставляя на страницах «Колокола» место разным мнениям; Огарёв же допускал, что общая организация (даже тайная) должна вырабатывать единую линию, подчиняя частные взгляды цели. Но это нюансы – в главном же оба балансировали между общинным коллективизмом и либеральной ценностью личности.

Герцен нередко говорил об абстрактной свободе, мало вдаваясь в подробности будущего государственного строя. Он писал: «Свобода придёт – там разберёмся». Ему импонировала идея самоуправляемых коммун, федерации, но в деталях он не разбирал, оставаясь публицистом, а не конституционалистом. Герцен вообще скептически оценивал способность российских революционеров заранее расписать устройство страны – он помнил, как европейские революционеры сочиняли конституции, не имея силы их воплотить. Поэтому Герцен предпочитал призывы к общим началам (отмена крепостничества, свобода слова, суд присяжных и т.д.) без создания полного проекта.

Огарёв же, напротив, конкретизировал политическую программу. Мы уже видели, как подробно он рассуждал о федеративном устройстве, о Земском соборе, о системах управления на местах. Он фактически составил перечень необходимых реформ: созыв всенародного Собора, введение выборного земского самоуправления повсеместно, отмена сословий, введение гласного суда и т.д. Его программа 1862 г. («Что надо делать народу») включает даже пункты об упразднении рекрутчины, о народном образовании взрослых и детей[82]. Герцен же скорее апеллировал к общему чувству справедливости, не составляя «чертежей».

Кроме того, отношение к центральной власти у них различалось оттенками: Герцен долгие годы сохранял иллюзию, что Александр II может понять народ (особенно в первые годы реформ), он обращался к царю в «Колоколе» с нравственными укорами, надеясь образумить. Огарёв раньше отвернулся от надежд на царя: после 1861 г. он говорил уже о царе как обманщике народа[83]. Поэтому Огарёв решительнее ставил вопрос о революционном свержении самодержавия, тогда как Герцен вплоть до польского восстания 1863 г. ещё искал компромиссы, лишь позже признав бесповоротность разрыва. Эта разница во многом психологическая: Герцен, старше Огарёва, осторожнее относился к идее беспощадной революции, Огарёв – более нетерпимый к «полумерам».

Революционная тактика и организация: этот пункт заметно отличает двух друзей. Герцен был убеждённым противником тайных обществ и заговоров. Ещё в 1840-е он критиковал кружки, верил больше в силу гласности. Его орудием стал печатный станок: через «Колокол» он надеялся пробудить и элиту, и народ. Герцен возлагал надежды на моральное воздействие – распространение правдивой информации, разоблачение злоупотреблений власти (вспомним, «Колокол» публиковал секретные документы III отделения[84]), воспитание общественного мнения. Он верил в эволюцию сознания, после которой революция придёт как бы естественно. Поэтому Герцен не создал ни одной политической организации – он был скорее центр влияния, чем организатор. Когда в 1869 г. возник скандал с нечаевским заговором (дело Нечаева), Герцен уже умирал, но известно, что он крайне отрицательно относился к Нечаеву и его диктаторским замашкам.

Огарёв же, напротив, проявлял большой интерес к организационному оформлению движения. Именно он настоял на издании «Колокола» как отдельной газеты (Герцен сначала планировал просто приложение к «Полярной звезде»)[15]. Огарёв участвовал в разработке устава тайного общества «Земля и воля» в 1862 г., писал уставные документы (как «О тайных обществах и их объединении» и др.). Он поддерживал связи с революционерами внутри России, старался их координировать. Например, после разгрома первой «Земли и воли» (1862–64) он пытался восстановить конспиративные контакты, о чём свидетельствует его письмо «О восстановлении связи с обществом “Земля и воля”» (1863)[85]. Сеть тайных кружков виделась ему необходимой опорой для революции. Он писал, что централизованный заговор типа карбонариев невозможен в России, но федерация кружков – возможна и нужна[76][86].

В этом отличие: Герцен был одиночка-проповедник, Огарёв – командный игрок, готовый быть «координатором революции». Тоже не до конца: его «Земля и воля» 1860-х осталась на бумаге, но идеи пережили его и реализовались частично у народников 1870-х. Кроме того, Герцен избегал опоры на военных, а Огарёв считал возможным привлекать даже армейских офицеров – он адресовался к ним (письма к офицерам в Польше, к старообрядцам, к молодежи). К концу жизни Огарёв даже пошёл на контакт с молодыми радикалами типа Нечаева, за что был критикуем (Нечаев им манипулировал). Герцен такой ошибки бы не совершил – он брезговал аморализмом нечаевцев. Итак, в тактике: Герцен – гласность, просвещение, моральное давление; Огарёв – организация, сеть, подготовка восстания (хотя и он не сторонник бессмысленного террора).

Несмотря на отмеченные различия, в период совместной деятельности (1857–1865) Герцен и Огарёв сумели выступать единым идейным фронтом через газету «Колокол». В печати их голоса звучали согласованно. Если возникали расхождения, они сглаживались. Например, Герцен был осторожней в оценке крестьянской реформы 1861 – поначалу надеялся на улучшение, Огарёв же сразу дал ей уничтожающую оценку (статья «Что нужно народу?» – призыв: «Нет, этого мало, нужна земля!»[18]). Но Герцен не возражал против публикации этой радикальной статьи – напротив, она вышла одновременно и в «Колоколе», и отдельной прокламацией, выражая позицию обоих редакторов[87].

С другой стороны, обаяние и авторитет Герцена умеряли излишний радикализм Огарёва. Их союз был тем плодотворен, что они взаимно дополняли друг друга. Герцен привносил широту философской мысли и талант писателя, Огарёв – целеустремлённость и готовность разрабатывать практические шаги. Поэтому современники воспринимали их почти как единое целое (недаром они поклялись еще юными на Воробьёвых горах «принести жизнь России» – и сдержали клятву).

Итогом сравнительного анализа можно сформулировать несколько тезисов:

(1) Герцен и Огарёв разделяли идею крестьянского социализма на основе общины и оба стояли у истоков народнической идеологии;

(2) Герцен был более склонен к либерально-гуманистическим методам (печатная проповедь, реформы), Огарёв – более революционно-организованным (заготовка структуры движения);

(3) Герцен избегал детальных утопий, Огарёв предложил относительно цельный проект (земля-воля-федерация), что позволяет говорить об «огарёвской системе» идей;

(4) различия их дополняли друг друга: теория Герцена приобретала конкретность благодаря Огарёву, а проекты Огарёва получали морально-философское обоснование благодаря Герцену;

(5) современная историография отмечает самостоятельность обоих – нет уже взгляда, будто Огарёв был лишь учеником Герцена. Напротив, сравнение показывает, что в ряде вопросов (земля, федерализм, организация) Огарёв шёл дальше Герцена, прокладывая дорогу тем, кто придёт после. В следующем разделе рассмотрим, как теория Огарёва переходила в практические действия в судьбе революционного движения 1860-х гг.

Политическая программа и стратегия действия: от теории к практике

Отмена крепостного права 1861 г. стала для Огарёва сигналом к активным действиям. Разочарование в результатах реформы подтолкнуло его не только критиковать, но и давать народу прямые инструкции. Весной–летом 1861 года Огарёв подготовил и выпустил анонимно (через «Колокол») ряд революционных прокламаций: «Что нужно народу?» (опубл. 1 июля 1861), «Что должен делать народ?» (разошлась осенью 1861 – нач. 1862 в списках), «Что должно делать войско?» (1862). Эти воззвания стали, по сути, планом действий для пробуждающегося движения. В «Что нужно народу?» Огарёв кратко и ясно сформулировал главные требования от имени крестьянства: 1) объявить крестьян свободными вместе с землёй, которую они обрабатывают; 2) передать всю землю в общенародное владение (т.е. отменить помещичью и казённую собственность на землю); 3) отменить все выкупные платежи и повинности как грабительские; 4) предоставить общинам право самоуправления; 5) ввести народное представительство для решения государственных дел; 6) обеспечить свободу слова, веры и равенство всех сословий перед законом[27][56].

Многие из этих пунктов подразумевались, но первые два (земля и воля) были провозглашены открыто и лаконично. Огарёв написал: «Очень просто, народу нужна земля да воля»[18] – фраза стала крылатой, под этим лозунгом спустя 15 лет пойдут народники. Прокламация вызвала огромный резонанс: она рассылалась в Россию, переписывалась от руки. Именно тогда власти поняли, какую опасность несёт «Колокол» (по сведениям, Николай I в гневе говорил о «Колоколе»: «Эта газета – бунтовщица»). Следующей была прокламация «Что надо делать народу» (1862), более развёрнутая. В ней Огарёв обращается непосредственно к крестьянам, перечисляя злоупотребления реформы (от урезанных наделов до нищеты городских мещан)[44][45] и задаёт вопрос: «Что же тут делать? Как горю помочь?» – и сам же отвечает: «пора народу самому… устроиться», выбрав уполномоченных и попросив царя учредить порядки по-народному[27]. Далее идёт конкретный план в нескольких разделах (в тексте они обозначены как «Дела о земле», «Дела по суду и управлению», «Дела податные» и т.д.)[88]. Огарёв разъясняет крестьянам, чего они должны требовать и как действовать: потребовать отмены крепостных бумаг, выбрать мирских людей в суд и управление, не платить незаконных поборов, заботиться об училищах, не поддаваться религиозной розни.

Особенно важно – пункт о выборе от каждой волости «ходока» для отправки в столицу с челобитной царю. По сути, речь о стихии крестьянских петиций, которые потом действительно имели место (в 1861–62 гг. во многих губерниях крестьяне слали прошения о переделе земли, ссылаясь на «неполное» освобождение). Огарёв хотел направить эту энергию в организованное русло, созвав через ходоков как бы крестьянский съезд. Реально осуществить этого не удалось, но идея осталась в народной памяти.

Кроме того, Огарёв впервые публично связал освобождение крестьян с необходимостью общественного образования. Он писал, что надо выделять средства «для обучения не только детей, но и взрослых»[82] – замечательный для того времени призыв. Таким образом, прокламации 1861–62 гг. – это фактически программа революционно-демократической партии в зародыше. Там были элементы и экономические (земля бесплатно народу), и политические (Земский собор, местное самоуправление), и социальные (отмена телесных наказаний, уравнение сословий). Ленин, оценив потом вклад Герцена-Огарёва, указывал именно на это – на объединение трех требований освобождения: от крепостничества, от цензуры, от телесных наказаний[16]. Можно сказать, Огарёв написал «манифест русского социализма», тогда как Маркс и Энгельс писали манифест промышленного пролетариата.

Важной частью практической деятельности Огарёва стало разоблачение половинчатости крестьянской реформы. Помимо воззваний к народу, он написал обстоятельную статью «Разбор нового крепостного права» (1861), адресованную уже скорее интеллигентному читателю. В ней, анализируя правительственные Положения 19 февраля, Огарёв приходит к выводу, что реформой «вместо старого крепостного права введено новое» – hence the title. Он подробно разъясняет, как именно государство и дворяне обманули крестьян: дали личную свободу, но лишили значительной части земли и повесили на них непосильные выкупные платежи. Кульминацией статьи стали слова: «Народ царём обманут»[89] – чрезвычайно смелое обвинение, распространявшееся тогда в списках. «Колокол» вывел эту фразу в №80 за 1862 г., что наделало шума.

Ни Герцен, ни Огарёв не боялись сказать, что Александр II, именуемый «Освободителем», на деле оставил народ в состоянии «полукрепостном»[27]. В прокламациях и статьях Огарёв упорно повторяет: без земли нет воли. Он метко отметил и экономическую сторону: условия освобождения ставят крестьянина в положение колониально-зависимого арендатора на своей же земле. Эти аргументы были подхвачены затем всей революционной демократией: Чернышевский, Добролюбов, писали о «втором издании крепостного права». Но Огарёв сформулировал это одним из первых и очень доходчиво. Он показывал, что правящие классы стремятся извлечь выгоду – сохранить власть помещиков над землёй, превратив крестьян в «земных наймитов».

Интересно, что Огарёв предвидел появление «мира капитала»: он писал, что теперь крестьянина будет угнетать не барин кнутом, а кулак или ростовщик рублём. То есть он раскрыл механизм зарождения сельской буржуазии из зажиточных и помещиков-землевладельцев. Это была ранняя критика «буржуазных основ» реформы, вполне марксистская по духу, хотя сам Огарёв Маркса тогда ещё почти не читал. Его вывод: реформу 1861 г. нужно не улучшать – её надо переделывать заново, по народному требованию. Эта мысль дошла до многих – вплоть до либеральных земцев 1870-х, которые тоже говорили о необходимости пересмотра условий выкупа. Можно отметить, что в работе Огарёва нашла отражение и оценка крестьянских волнений 1861–62 годов. Он с сочувствием писал о бунтах, понимая их отчаяние, и гневно сообщал о карательных экспедициях, посланных усмирять «пьянство» (как тогда говорили о волнениях). Его поэзия этого периода полна скорби и ярости (стих «Палачам» – отклик на расстрел крестьян в Бездне 1861 г.).

Всё это подтверждает: Огарёв находился на самой передовой позиции критики реформы, радикализируя повестку дня. Если многие либералы сначала приветствовали реформу, а потом понемногу разочаровывались, то Огарёв сразу призвал: «Это не освобождение, а новый гнёт – нужно бороться дальше». Этим он поддержал и направил набирающее силу народническое движение, которому предстояло взять реванш за 1861 год.

Развивая практическую деятельность, Огарёв старался от пропаганды перейти к организации единомышленников. Ещё в 1861 г., вместе с Герценом, они задумали создать тайное общество с названием «Земля и воля» (по своему лозунгу). Предполагалось объединить разбросанные революционные кружки внутри России и за рубежом в некую федерацию. В 1862 г. вышел даже печатный программный документ – «Обращение [“Адрес”] к старым товарищам по тайным обществам», известный как программка «Земли и воли». Текст, скорее всего написанный Огарёвым, призывал всех патриотов, независимо от сословий, объединиться для борьбы за народное благо, ставя целью созыв всенародного Земского собора и наделение крестьян землёй. Одновременно, группа молодых революционеров в самой России (Н. И. Утин, А. А. Слепцов, Н. В. Обручев и др.) подхватила эту идею и образовала в Петербурге организацию «Земля и воля». Таким образом, слово стало делом – хотя и ненадолго. Уже в 1862–63 гг. полиция раскрыла многие кружки, произошли аресты.

Тем не менее, Огарёв поддерживал связь с уцелевшими. Он подготовил несколько записок, адресованных по сути лидерам подполья, с советами и проектами. Среди них: «О тайных обществах и их объединении» (конец 1862 г.), «О пропагандистских земледельческих коммунах» (1863), «О руководящих органах “Земли и воли” и программе работ её окружных комитетов» (1864). Эти документы – ценный памятник организационной мысли того времени. Например, в «Записке о тайных обществах» Огарёв обосновал, почему российскому движению нужна децентрализованная, федеративная структура: огромная территория и разбросанность кружков не позволяют единый центр (как у карбонариев), зато возможна сеть региональных центров, связанных общей идеей[76][86]. Он фактически предложил прототип сети революционных комитетов по районам, что позже и осуществилось (в 1870-х кружки “чайковцев” и др.).

В записке «О пропагандистских земледельческих коммунах» звучит оригинальная тактика: посылать в деревню небольшие группы революционеров, селиться общинами, заводить показательное хозяйство и одновременно вести среди крестьян пропаганду просвещения и бунта. То есть Огарёв придумал то, что спустя 15 лет материализовалось в виде «хождений в народ» и сёл-коммун (народники пытались жить в деревнях, преподавать, агитировать). Огарёв предлагал организовать такие полу-утопические коммуны заранее, как опорные точки революции. Кроме того, он участвовал в планировании возможного вооружённого выступления: известен его план одновременного удара на Петербург и Москву «с четырёх сторон» силами повстанцев (он надеялся на одновременное восстание Польши, повстанческие отряды на Украине, в Волжском регионе и выступление революционно настроенных офицеров)[90][91]. Эти замыслы не осуществились – в 1863 вспыхнуло лишь польское восстание, а русские революционеры оказались неготовыми. Однако сам факт таких разработок говорит о роли Огарёва: он был своего рода «стратегом» революционного лагеря.

После разгрома «Земли и воли» (1864) Огарёв, не падая духом, писал: нужно восстановить связь между эмиграцией и подпольем (что-то вроде штаба и филиалов). В 1860-е его усилия не принесли победы – движение было ещё слабым. Но идеи пережили: молодые народники конца 1870-х называли Огарёва своим вдохновителем. Особенно название «Земля и воля»: новая организация 1876–79 гг. взяла его в прямую преемственность. Показательна судьба одного из документов Огарёва: написанная им в 1869 г. (по просьбе С. Г. Нечаева) «Катехизис революционера» – проект программного текста, – была Нечаевым переработана и опубликована (без указания автора) как свой собственный «катехизис». Хотя нечаевский текст извращал дух огарёвского (Нечаев вставил туда культ аморализма, чего Огарёв не писал), но сам факт обращения нечаевцев к Огарёву за «программой» говорит о его признанном авторитете у радикальной молодёжи. К сожалению, это привело к скандалу и размолвке: Нечаев, совершив преступление (убийство студента), скомпрометировал многих, в том числе Огарёва, доверившегося ему. Однако Огарёв и здесь проявил благородство – в своём последнем письме к Нечаеву (1871) он сурово осудил методы лжи и убийства, вставая на позицию Герцена.

В итоге организационные попытки 1860-х показали ограниченность возможностей эмигрантского руководства: связь с Россией была слишком слаба, многие планы неосуществимы из-за неспособности подпольщиков. Но идеи Огарёва не пропали – они стали частью непрерывной традиции. Исследователи отмечают, что в ряде регионов Поволжья, Черноземья уже во 2 половине XIX в. возникали кружки, называвшие себя продолжателями Огарёва[92]. Он повлиял на народников через печатное слово и личные контакты (например, известен кружок ишутинцев в 1860-е, членом которого был позже террорист С. Нечаев, – они читали «Колокол» и почитали Огарёва). Таким образом, «теория в действии» Огарёва – это попытка связать разрозненные протесты и группы в единое русло под общим знаменем «Земля и воля». Несмотря на временные неудачи, стратегические наброски Огарёва легли в основу многих тактических ходов российского революционного движения.

Особо нужно отметить значение газеты «Колокол» (1857–1867) в сочетании теории и практики, и роль Огарёва в этом издании. Хотя «Колокол» традиционно связывают прежде всего с именем Герцена, Огарёв был не менее активным участником: он публиковал в газете множество материалов (часть под псевдонимом или анонимно). «Колокол» стал трибуной, с которой идеи Герцена и Огарёва проникали в широкие слои общества – от образованной публики до чиновников и самих крестьян (газету пересказывали неграмотным). Влияние «Колокола» было огромно: современники говорили, что его «звона» боялись в Зимнем дворце, а в каждой передовой дворянской усадьбе читали номера тайком. Правительство признавало силу слова «Колокола»: по воспоминаниям, Александр II поначалу даже реагировал на обличения, исправлял некоторые злоупотребления, разоблачённые Герценом и Огарёвым[72]. «Колокол» приобрёл в России такое «право гражданства», что третье отделение вынуждено было терпеть его распространение – запрещая официально, но не в силах пресечь[93].

Сам Огарёв называл «Колокол» «оружием», способным будить людей. В одном из номеров он писал: «Колокол прозвенел – и мёртвые проснулись». Печатая корреспонденции из России, он наладил канал связи эмиграции с родиной[94]. Многие письма от тайных корреспондентов (писателей, студентов, даже либеральных чиновников) приносили материал – случаи произвола, настроения народа. Огарёв занимался обработкой этих корреспонденций. Газета не только критиковала: она предлагала решения. Например, «Колокол» за несколько лет до реформы требовал освобождения крестьян – и предлагал «переделать землю по справедливости». Многие статьи фактически легли в основу требований позднейших земств (как отмечает И. Упоров, три главных требования «Колокола» – свобода печати, освобождение крестьян, отмена телесных наказаний – стали лозунгами эпохи[16]). Также «Колокол» сыграл роль инструмента обратной связи: он печатал воззвания изнутри России (например, в 1862 полностью напечатал программные документы «Земли и воли», предоставляя им платформу[94]). Так издание соединяло теорию (идеи социализма Герцена-Огарёва) с практикой (реальные шаги движения).

Без «Колокола» Огарёв вряд ли смог бы так влиять на ситуацию. Это был уникальный случай, когда газета, издаваемая за границей, реально воздействовала на внутреннюю политику огромной империи. Конечно, постепенно реакция начала побеждать: с середины 1860-х популярность «Колокола» пошла на убыль – часть общества разочаровалась в нерезультативности его призывов, радикальная молодежь считала его слишком мягким (даже упрекала Герцена в «непоследовательности»[95]). Но заслуга «Колокола» неоспорима: он сформировал язык и программу русского освободительного движения. Через него понятия «земля и воля», «гласность», «общественное мнение» вошли в обиход. Можно сказать, «Колокол» стал коллективным организатором в отсутствии партии. Огарёв блестяще использовал публицистику для пропаганды своих идей: его статьи разъясняли народу смысл политических явлений, будто «переводя» на простой язык сложные материи. Например, объясняя крестьянам суть конституции, Огарёв писал на страницах «Колокола»: «Как ни называйся собрание выборных людей – дума, собор, парламент – суть одна»[96], доходчиво ликбезя терминологию.

Таким образом, роль Огарёва-публициста – просветитель и агитатор – сложно переоценить. В истории русской журналистики «Колокол» остался образцом смелой, принципиальной общественной трибуны. Для самого Огарёва это был главный инструмент реализации его теоретических замыслов. Если в тайной организации он не добился больших успехов, то через печать его идеи проникли повсеместно. Как отмечал В. И. Ленин, Герцен и Огарёв тем и ценны, что подняли знамя борьбы публично, «воздействуя на массы свободным словом»[73]. Эта тактика, быть может, не свергла царизм сразу, но создала духовную атмосферу, в которой выросли новые борцы.

Рецепция и влияние идей Огарёва

Наследие Огарёва, равно как и Герцена, стало идейным фундаментом для движения народников 1870-х гг. Классическое народничество (70–80-е годы XIX в.) во многом развивало те самые положения, что проповедовали Герцен и Огарёв из «Колокола». Прежде всего, народники унаследовали веру в крестьянскую общину как в готовую «клеточку социализма». Идеологи народничества (М. А. Бакунин, П. Л. Лавров, Н. К. Михайловский) прямо ссылались на теорию «русского социализма» Герцена-Огарёва, признавая её исходной точкой. Например, Лавров в 1870-е отмечал, что Герцен с Огарёвым указали путь, по которому пошло новое поколение.

Конкретные идеи Огарёва нашли отклик: лозунг «Земля и воля» дал название и программе революционной организации 1870-х. Требование передачи земли общинам стало краеугольным пунктом программы всех течений народничества – от пропагандистского (лавристского) до бунтарского (бакунинского). Далее, антибюрократизм и ориентация на низовое самоуправление также были свойственны народникам. Когда возникли земские учреждения (1864), либералы радовались ограниченному самоуправлению дворян, а радикалы требовали расширить его, сделать всесословным – фактически претворяя идеи Огарёва о всеобщем земстве. Народники мечтали созвать Всероссийский учредительный собор (например, в программных документах «Народной воли» 1880-х), что перекликается с огарёвским «Земским собором»[53].

Что касается федерализма, то классические народники меньше об этом говорили (Россия после польского восстания сплотилась в имперском патриотизме, и призыв к федерации мог считаться подозрительным). Но позднее, в начале ХХ века, эсеры (социалисты-революционеры) вновь подняли федеративные мотивы – и можно видеть здесь отголосок идей Огарёва, например, у В. М. Чернова, писавшего о децентрализации.

В области тактики революционного движения народники буквально шли по огарёвским стопам: «хождение в народ» 1873–74 гг. – это осуществление концепции «слиться с народом, просвещать и поднять» – того самого плана пропагандистских коммун, что предлагал Огарёв[97]. Когда народники разочаровались в мирной пропаганде и перешли к террору (организация «Народная воля»), это был отход от гуманистического завета Герцена-Огарёва. Однако даже народовольцы продолжали отстаивать ту же цель – завоевание политической свободы и созыв представительного собрания, а в экономике – передачу земли крестьянам.

Таким образом, идеи Огарёва были восприняты полноценно: «земля – народу, власть – земству (народу), свобода – всем» стали негласным кредо русского революционера. Что не было воспринято или оказалось упрощено? Можно отметить, что философская глубина и предостережения Огарёва о реорганизации без террора были частично забыты новым поколением, особенно радикальным крылом. Некоторые народники (например, П. Ткачёв) уже не верили в эволюцию общины, а ратовали за заговор и диктатуру – это было далеко от огарёвского идеала «народного самоустройства». Кроме того, федерализм Огарёва не стал знаменем народничества – их больше волновала аграрная и политическая сторона. Лишь в национальных окраинах (Грузия, Украина) были свои социалисты-федералисты, но они менее связаны непосредственно с Огарёвым.

Также имя Огарёва оказалось несколько заслонено именем Герцена: в массовом сознании народников Герцен был как бы «первый вождь», Огарёв на втором плане. Несмотря на это, знающие люди ценили и его: например, когда в 1877 г. Огарёв умер, из России пришли соболезнования от кружков, сочувствующих. В 1878 г. народнический журнал «Вперёд!» (Женева) опубликовал некролог, где назвал Огарёва «одним из отцов русского социализма». Можно заключить, что традиция народничества – прямая наследница идейного наследия Огарёва. Его мечта о крестьянской социалистической России вдохновляла целое поколение революционеров. К сожалению, многие нюансы (например, требование нравственности в средствах борьбы, которое Огарёв разделял с Герценом) были упрощены. В пылу борьбы часть потомков увидела в нём лишь утописта-романтика. Но в целом линия преемственности «декабристы – Герцен/Огарёв – народники – социалисты XX века» прослеживается чётко, и Огарёв занимает достойное место в этом ряду.

В оценке потомками фигура Огарёва вызывала споры. Ещё в XIX веке либеральные критики склонны были считать Огарёва крайним утопистом, мечтателем без твёрдой почвы. Так, И. С. Тургенев, полемизируя с Герценом и Огарёвым, иронизировал над их «берегом утопии». В советское время официальная историография, как уже отмечалось, причислила Герцена и Огарёва к «утопическим социалистам», подчёркивая нереальность их планов[2]. В рамках марксистско-ленинской схемы это, впрочем, был скорее похвальный термин (их уважали как предшественников марксизма, хоть и «донаучных»). Огарёва часто изображали как поэта-романтика, который пытался писать программы, но грезил «общинным социализмом», невозможным без индустриализации. Вместе с тем, некоторые советские историки (например, Ю. А. Зеленин и др.) обращали внимание, что теория «русского социализма» Герцена-Огарёва легла в основу народнической идеологии и потому заслуживает изучения[98].

В постсоветской и современной историографии происходит переоценка. Стали появляться работы, где Огарёва рассматривают не как бледную копию Герцена, а как оригинального мыслителя. Например, Д. В. Доленко (2014) обращает внимание, что политические проекты Огарёва – социализм и федерализм – не столь уж утопичны: социализм «осуществился» (пусть и в искажённом виде советского строя), федерализм тоже стал реальностью[3][6]. Он заключает, что судьба огарёвской утопии сложилась двойственно: крестьянский общинный социализм воплотился как антиутопия (сталинские колхозы), а федерализм – довольно успешно (Российская Федерация с национально-территориальными субъектами)[3][4]. Такой взгляд придаёт идеям Огарёва оттенок предвидения. Действительно, задним числом можно сказать, что многое из того, о чём мечтал Огарёв, было пробовано в XX веке – и положительное, и негативное.

Современные исследователи также подчёркивают актуальность обращения к идеям Огарёва. В 1990-е – 2000-е, на фоне дискуссий о российской идентичности и поисках «третьего пути», вспоминали и «русский социализм» XIX века как один из корней отечественной политической традиции[99][100]. И. В. Сабенникова (1996) отмечала, что ныне, после краха догмы о единственно верном капиталистическом пути, снова возникают идеи «особого русского пути», и важно помнить, что первая такая попытка синтеза («истинно-русского социализма») была как раз у Герцена и Огарёва[101][102].

Таким образом, историки всё чаще видят в Огарёве не наивного утописта, а одного из родоначальников российской социально-экономической мысли, стоявшего у истоков тех дискуссий, что ведутся до сих пор (о земле, о крестьянской общине, о местном самоуправлении, о федерализме vs централизации). Отдельные аспекты наследия Огарёва привлекают внимание специалистов: философы изучают его этические взгляды, этнографы – интерес к народной культуре[103][104], экономисты – его место в истории аграрно-экономической мысли (Т. Г. Семенкова писала о влиянии теории русского социализма на экономическую мысль XIX в.).

В массовом сознании, правда, имя Огарёва всё ещё известно меньше, чем Герцена. Но сравнение этих двух соратников, как показано выше, помогает лучше понять уникальность каждого. Если Герцен – «совесть революции», то Огарёв – её «разум и воля», стремящиеся к воплощению. Только вместе они дали столь мощный импульс. Поэтому современная историография старается рассматривать их в паре (например, появляются диссертации о политико-правовых взглядах Герцена и Огарёва в единстве).

Отдельно изучаются и связи Огарёва с регионами (например, С. В. Кистанов писал о продолжателях революционных традиций Огарёва в Мордовии[92], что говорит о его влиянии даже на окраины). В целом, Огарёв получает заслуженное внимание историков идей, которые видят в нём не только поэта-декабриста, но и стратега русского социализма.

Заключение

Подводя итог, можно сформулировать несколько выводов. Во-первых, Николай Огарёв выступает как самостоятельный и оригинальный теоретик русского социализма, а не просто спутник Герцена. Его взгляды складываются в цельную систему: общинно-аграрный социализм, сочетающийся с идеями политической свободы, федерализма и народного самоуправления. Он предложил концепцию, согласно которой освобождение русского народа должно произойти снизу, через передачу ему земли и построение новой власти на основе общины и земских учреждений.

Во-вторых, сравнение с Герценом высветило и общность, и разницу их позиций. Совместно они заложили фундамент идеологии русского революционного народничества (крестьянская община как опора социализма, критика самодержавия, вера в особый путь России)[102][71]. Но Огарёв отличался большей конкретностью и радикальностью: если Герцен – блестящий публицист-моралист, призывавший к освобождению, то Огарёв – проектировщик и практик, стремившийся расписать шаги революции. Эта разница помогла им дополнять друг друга, сделав «Колокол» столь влия­тельным.

В-третьих, теория Огарёва оказалась не кабинетной утопией: она проверялась практикой уже при жизни автора. Через прокламации, через организацию «Земля и воля» Огарёв воплотил многие свои идеи в живое дело, пусть временно и неуспешно. Его лозунги и проекты стали интеллектуальным достоянием революционного движения, особенно народников 1870-х.

В-четвёртых, многие идеи Огарёва опередили время. История XX века продемонстрировала, что провозглашённые им принципы – «земля – народу», «федерация – народам» – действительно встали на повестку (реализовавшись в искажённых формах, как показал Доленко[3][6]). Это заставляет современно переосмыслить «утопизм» Огарёва: возможно, его утопия заключала зерна предвидения.

В-пятых, историографически образ Огарёва претерпел эволюцию: от второстепенного утописта в советской схеме – к признанию его уникального вклада в русскую политическую мысль. Сравнительный анализ с Герценом позволил более точно выявить оригинальность Огарёва: именно он настойчиво продвигал идею федерализма, требовал полной ликвидации помещичьего землевладения, подчёркивал необходимость организации революционных сил. Без него теория «русского социализма» была бы гораздо беднее.

В заключение можно отметить, что наследие Огарёва сохраняет исследовательскую привлекательность. Его сочинения – не только исторический документ эпохи, но и богатый материал для понимания альтернативных путей развития России. В контексте продолжающихся дискуссий о российском общественном укладе (общинность vs индивидуализм, центр vs федерация, реформа vs революция) идеи Огарёва звучат удивительно созвучно.

Перспективными могут быть дальнейшие исследования языка его обращений к народу (его риторика агитации), анализа его модели федерализма в сопоставлении с современными федеративными теорией, а также прослеживание влияния его тактических предложений на следующие поколения революционеров. Николай Огарёв, с его страстной верой в русский народ и одновременно трезвым разумом организатора, по праву занимает место в ряду выдающихся мыслителей и борцов за социальную справедливость в России.

Список источников и литературы

Источники (публицистика Н. П. Огарёва, документы):

1.    Огарёв Н. П. Русские вопросы [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (опубл. 1856–1857; дата обращения: 11.01.2026).

2.    Огарёв Н. П. Частные письма об общем вопросе [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (1858; дата обращения: 11.01.2026).

3.    Огарёв Н. П. Современное положение России [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (1859; дата обращения: 11.01.2026).

4.    Огарёв Н. П. Ответ на письмо малороссийского помещика [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (Колокол, 1859; дата обращения: 11.01.2026).

5.    Огарёв Н. П. Расчистка некоторых вопросов [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (статьи 1864 г.: “Гос. собственность”, “Конституция и Земский собор”, “Революция и реорганизация”; дата обращения: 11.01.2026).

6.    Огарёв Н. П. Что нужно народу? [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (Колокол №102, 1 июля 1861; дата обращения: 11.01.2026).

7.    Огарёв Н. П. Что надо делать народу [Электронный resource] // Викитека – ru.wikisource.org (1862; дата обращения: 11.01.2026).

8.    Огарёв Н. П. О тайных обществах и их объединении [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (1862; дата обращения: 11.01.2026).

9.    Огарёв Н. П. О пропагандистских земледельческих коммунах [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (1863; дата обращения: 11.01.2026).

10. Огарёв Н. П. О руководящих органах «Земли и воли» и программе работ её окружных комитетов [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (1864; дата обращения: 11.01.2026).

11. Огарёв Н. П. О восстановлении связи с обществом «Земля и воля» [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (1864; дата обращения: 11.01.2026).

12. Огарёв Н. П. Политические письма к старообрядцам [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (1862; дата обращения: 11.01.2026).

13. Огарёв Н. П. Разбор книги Корфа [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (1862; дата обращения: 11.01.2026).

14. Огарёв Н. П. Разбор нового крепостного права (1861) [Электронный ресурс] – Электронная копия (PDF) // Вторая литература – www.vtoraya-literatura.com (Колокол, 15 июня 1861; дата обращения: 11.01.2026).

15. Огарёв Н. П. Разбор нового крепостного права... [Электронный ресурс] // Президентская библиотека – www.prlib.ru (копия оригинала, 1861; дата обращения: 11.01.2026).

16. Огарёв Н. П. Избранные социально-политические и философские произведения. Т. 1. – М.: Госполитиздат, 1952 [Электронный ресурс] – PDF // ImWerden – imwerden.de (OCR-публикация; дата обращения: 11.01.2026).

17. Огарёв Н. П. Избранные социально-политические и философские произведения. Т. 2. – М.: Госполитиздат, 1956 [Электронный ресурс] – PDF // ImWerden – imwerden.de (дата обращения: 11.01.2026).

18. Огарёв Н. П. Избранные произведения в 2 томах. – М., 1956 [Электронный ресурс] – Просмотр PDF // Archive.org – archive.org (дата обращения: 11.01.2026).

19. «Колокол»: газета А. И. Герцена и Н. П. Огарёва. Выпуск V (1862). – М., 1962 [Электронный ресурс] – текст // Электронная библиотека “Кольчатое издание” – www.booksite.ru (дата обращения: 11.01.2026).

20. «Голоса из России»: сборники А. И. Герцена и Н. П. Огарёва. Ч. 1 (1858). [Электронный ресурс] – Онлайн-публикация // НЭБ – rusneb.ru (дата обращения: 11.01.2026).

21. Литературное наследство. Герцен и Огарёв (тт. 61–64 и др.) [Электронный ресурс] – PDF сборники // ИМЛИ РАН – old.imli.ru (дата обращения: 11.01.2026).

22. Неизданные и несобранные произведения Н. П. Огарёва // Лит. наследство, т.61 [Электронный ресурс] – PDF // ИМЛИ РАН – old.imli.ru (дата обращения: 11.01.2026).

23. Письма к Н. П. Огарёву. 1864–1870 // Лит. наследство, т.63 [Электронный ресурс] – PDF // ИМЛИ РАН – old.imli.ru (дата обращения: 11.01.2026).

24. Н. А. Вормс – Герцену и Огарёву (переписка, 1860-е) // Лит. наследство, т.62 [Электронный ресурс] – PDF // ИМЛИ РАН – old.imli.ru (дата обращения: 11.01.2026).

25. Огарёв Н. П. – Авторская страница [Электронный ресурс] // Викитека – ru.wikisource.org (список доступных текстов Огарёва; дата обращения: 11.01.2026).

Научная литература (исследования, статьи, диссертации):

1.    Доленко Д. В. Николай Огарев: судьба утопии // Гуманитарий: актуальные проблемы гуманитарной науки и образования, 2014, №1(25). – С. 84–92. [Электронный ресурс: доступ через КиберЛенинку] [3][6].

2.    Сычев А. А. Эволюция философских взглядов Н. П. Огарева // Гуманитарий, 2014, №1 (25). – С. 66–73. [Электронный ресурс: КиберЛенинка] [17][8].

3.    Каримов Р. Д. Н. П. Огарев – слово о замечательном человеке // Философия и культура, 2013, №7. – С. 97–100. [Электронный ресурс: КиберЛенинка].

4.    Ельдин М. Н. Н. П. Огарев и культурно-политическая традиция российского общества // Вестник Московского ун-та, Сер.7 Философия, 2012, №3. – С. 58–67. [Электронный ресурс: КиберЛенинка].

5.    Мокшин Н. Ф. Этнография в кругу интересов А. И. Герцена и Н. П. Огарёва // Изв. Мордовского ун-та, 2012, №4. – С. 148–153. [Электронный ресурс: КиберЛенинка] [11][80].

6.    Герасина А. С. Критика английских партий в трудах революционеров-демократов А. И. Герцена и Н. П. Огарёва // Вестник Томского ун-та, 2013, №368. – С. 38–42. [Электронный ресурс: КиберЛенинка].

7.    Гребенкин И. Н. Военный вопрос и революция в наследии А. И. Герцена и Н. П. Огарёва // Изв. Саратовского ун-та, 2016, Т.16, №1. – С. 98–102. [Электронный ресурс: КиберЛенинка] [91].

8.    Волошина С. М. Право гражданства, приобретённое «Колоколом» в России: присутствие изгнанника Герцена в документах III отделения // Вестник Моск. ун-та, Сер.8 История, 2015, №3. – С. 3–18. [Электронный ресурс: КиберЛенинка].

9.    Антонова Т. В. А. И. Герцен: «Поднимите цензурный шлюз!» // Вестник СПб ун-та культуры, 2013, №4. – С. 112–118. [Электронный ресурс: КиберЛенинка].

10. Зеленин Ю. А. «Русский социализм» идеологов классического народничества в освещении советской историографии // Вестник ВятГУ, 2011, №4. – С. 54–60. [Электронный ресурс: КиберЛенинка] [102][71].

11. Сабенникова И. В. Теория «русского социализма»: истоки, содержание и современные интерпретации // Мир России, 1996, №2. – С. 153–181. [Электронный ресурс: КиберЛенинка] [99][102].

12. Рассказов Л. П. Основные течения политико-правовой мысли николаевской России и их влияние на мировоззрение Герцена и Огарёва // Вестник Мордовского ун-та, 2012, №4. – С. 102–110. [Электронный ресурс: КиберЛенинка].

13. Матюхин А. В. Общественная мысль России XIX – начала XX века // Вопросы истории, 2015, №3. – С. 33–42. [Электронный ресурс: КиберЛенинка].

14. Семенкова Т. Г. Роль теории русского социализма в истории экономической мысли России XIX века // История экономики, 2010, №5. – С. 21–27. [Электронный ресурс: КиберЛенинка].

15. Упоров И. В. «Колокол» Герцена в контексте политической ситуации в России // Власть истории – История власти, 2023, №1. – С. 150–158. [Электронный ресурс: КиберЛенинка] [72][16].

16. Кистанов С. В. Продолжатели революционных традиций Н. П. Огарева в Мордовском крае второй половины XIX – начала XX века // Учен. зап. Мордовского ун-та, 2013, №4. – С. 105–110. [Электронный ресурс: КиберЛенинка] [105].

17. Диссертация: Политико-правовые взгляды А. И. Герцена и Н. П. Огарева как отражение российских либеральных и революционно-демократических идей середины XIX в. – Автореф. дисс… канд. ист. наук. – Н. Новгород, 2015. [Электронный ресурс: Cloud.mail.ru] (дата обращения: 11.01.2026).

18. Шахмазян Н. Н. М. Налбандян и тайное общество «Земля и воля» (контекст прокламации «Что нужно народу?»). – Ереван: Изд-во АН Арм. ССР, 1962. [Электронный ресурс: PDF] (на арм. яз.; дата обращения: 11.01.2026).

19. Некрасова Н. А., и др. Народ и власть: вопросы истории государства… – Н. Новгород, 2015. – Гл.9: проекты Огарёва о Земском соборе. [Электронный ресурс: PDF] (дата обращения: 11.01.2026)

Игорь ГОРБУНОВ