Л.Г. Антипенко. Об эстетическом и мировоззренческом значении аудиозаписи голосов птиц в природе, сделанной доцентом биологического факультета МГУ Б. Вепринцевым в 1963−1966 гг.

В 2021 г., в день шестидесятилетия космического подвига Ю. Гагарина, активисты «Русского Лада» и других патриотических организаций внесли предложение − объявить 19 апреля Всемирным Днём Прометея. Было отмечено, что когда в 1961 г. ракета, преодолев земное притяжение, подняла наш космический корабль, с Ю. Гагариным на борту, на земную орбиту, многие советские люди осознали, что движение ракеты совершалось под воздействием того самого огня, который приобщил к работе на благо человека титан Прометей.

В честь памятной даты предлагаем вниманию читателей статью нашего постоянного автора, кандидата философских наук, старшего научного сотрудника Института философии РАН и заместителя директору учреждённого по инициативе «Русского Лада» Института русскомыслия и хронополитики Леонида Антипенко. Внешне она вроде бы и не связана с темой Прометея и его огня, но внутреннюю связь внимательный читатель уловит.

В статье ставится задача показать или напомнить о том, сколь большое значение для творчества учёного имеет его знакомство с картинами родной природы (лес, река, озеро, море, горы и даже небо над головой и т. д.). На автора в своё время глубокое впечатление произвела запись голосов птиц в природе, сделанная в шестидесятых годах прошлого столетия доцентом биологического факультета МГУ Б. Вепринцевым.

И дело не только в том, что интересно было знать, как поёт та или иная птица в хоре других птичьих голосов, но и в том, что этот хор создаёт завораживающую звуковую картину, воплощение вокальной красоты. После неё не могло не возникнуть желание познакомиться, с тем же настроением, с визуальной природной картиной с присущей ей созерцательной эстетикой. К этим двум гештальтам должен был прибавиться, по логике вещей, третий гештальт, в котором отражена другая (специфичная) окружающая нас среда – временная стихия. (Называется он темпоральным гештальтом).

Освоение времени требует научного подхода к его изучению, который захватывает и философию. В данном случае она представлена фундаментальной философией Мартина Хайдеггера, т. е. его фундаментальной онтологией.

***

В 1966 г. в нашей стране появились в продаже четыре граммофонные пластинки с записью голосов птиц в природе, и мне удалось приобрести их и прослушать. Я был очарован ими, и тут же мне на память пришли стихи Пушкина следующего содержания:

В гармонии советник мой

Был шум лесов, иль вихорь буйный,

Иль иволги напев живой,

Иль ночью моря гул глухой,

Иль шопот речки тихоструйной.

Так для меня открылась связь поэтического творчества со звуковой картиной (назовём её звуковым гештальтом) окружающей нас природы. Несколько позже предстал перед глазами аналог звукового гештальта − гештальт созерцательный. В конечном счёте открытие третьего гештальта − темпорального, с учётом того обстоятельства, что человек живёт в среде, которую называют временной стихией. С этой стороны человеку даётся способность обратить внимание на самого себя и от себя узреть время, в котором располагается его жизнь от рождения до смерти. От осознания человеком собственной жизни во времени совершается переход к осознанию жизни во времени его рода, возникает понятие исторического времени.

И тогда возникает вопрос о том, является ли наша связь с родом-племенем чисто генетической или есть нечто большее, что позволяет устанавливать некоторое подобие диалога с нашими предками. Разобраться с этим вопросом поможет нам обращение к первому гештальту. Большинство людей привыкло не принимать во внимание то обстоятельство, что человеческий язык и речь суть не одно и то же. Даже некоторые учёные полагают, что не имеет особого смысла проводить различие между вокальным способом передачи языковых элементов или каким-то другим способом, к примеру, жестами или, скажем, гримасами, мимикой лица, как считал, в частности, акад. В. В. Иванов (1929−2017) [1]. Однако при более грамотном подходе к изучению человеческого языка выясняется, что огромную роль в его полноценном функционировании играет тональность, просодия, привносимая в него из речи. Можно сказать, что не только наличием словесно-знаковой лексики жив язык. В мире информационных знаков, приспособленных для общения, живут многие высшие животные, но от этого они не становятся теми, кого мы называем homo sapiens.

При рассмотрении работы исследователей, занятых вопросами истории, Мартин Хайдеггер (1889−1976) подразделил этих исследователей на две категории − историков и историографов. Историографы довольствуются изучением текстов и других артефактов, оставшихся от прошлого. Историки же способны вдобавок к тому, что делают историографы, вступать в поток исторического времени и выносить свои суждения, исходя из этого опыта. «Все мои «историографические» (historisch) лекции и «интерпретации», − записывает Хайдеггер в своём дневнике, − представляют собой исторические осмысления (geschichtliche Besinnungen), а не историографические размышления (historische Betrachtungen)» [2, V, 78]. Историческое осмысление, сообщает далее его дневник, есть преодоление историографии. «Неадекватное, ибо внешнее, отношение к истории, в том виде, как оно развилось в сегодняшней историографии, приведшей к историзму, нельзя преодолеть бегством из истории, но только с помощью вхождения [в] сбывание истории (das Geschichten der Geschichte) [2, V,78]. Историография с её внешним подходом к историческому процессу есть, по Хайдеггеру, постоянное, и к тому же неизбежное, искажение и разрушение (Verschüttung) истории [2, V, 78]. Исторический процесс, понимаемый в смысле der Geschichte, открывает представителю нового способа мышления эффект темпорального звучания и восприятия человеческой речи.

Эти хайдеггеровские идеи ещё далеки от того, чтобы стать общепринятыми в научном сообществе, не говоря уже о людской толпе. Тем не менее, мы находим их среди наших отечественных мыслителей. Так, В. В. Колесов в книге «Древняя Русь и наследие в слове» характеризует те же два типа историков посредством следующих суждений. Историк первого типа затрудняется проникнуть в чувство и мысль предков, ему кажется, что действующие лица действуют молча, воюют, мирятся, но ни сами не скажут, ни летописец от себя не прибавит, за что они воюют, вследствие чего мирятся; «в городе, на княжеском дворе ничего не слышно, всё тихо; все сидят запершись и думают думу про себя; отворяются двери, выходят люди на сцену, делают что-нибудь, но делают молча, − так говорит знаток древнерусских источников С. М. Соловьёв» [3, с. 9]. Такое впечатление, пишет Колесов, историку-лингвисту кажется странным, потому что и летописи насыщены репликами героев, шумом толпы, дыханием времени; мы постоянно слышим голоса прошлого, можем различать даже интонацию речи и то настроение, с каким произносятся слова. «Важны и сами слова, каждое в отдельности и все вместе, всегда столь значительные в общем потоке событий, действий, речей. Они тоже многое могут поведать о смысле далёких событий…» [3, с. 9].

По-видимому, Колесов несколько преувеличивает наши возможности расслышать людской говор в тех или иных исторических событиях, но во всяком случае есть немало примеров, когда голоса прошлого прослушиваются, когда историк встречается с поэтическими текстами-гимнами, в которых интонация речи и «настроение, с каким произносятся содержащиеся в ней слова.

Напомним такой эпизод, касающийся гомеровской «Илиады». В 1829 г. Н. Н. Гнедич закончил перевод этого эпоса на русский язык, над которым он работал около десяти лет. Пушкин отозвался на это событие сначала двумя стихотворными строками:

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи.

Старца великого тень чую смущённой душой.

Затем в 1832 г. опубликовал стихотворение «Гнедичу», начинающееся строфой:

С Гомером долго ты беседовал один,

Тебя мы долго ждали,

И ты сошёл с таинственных вершин

И вынес нам свои скрижали.

Просодия поэтической речи часто помогает внести исправления в переводах древних текстов на современный язык. Это опять же мы можем видеть на примере тех суждений Пушкина, которые он сделал при чтении «Слова о полку Игореве». Пушкин отметил, что эта Поэма проникнута «духом древности», но дух в ней подлинно русский, а не чужестранный. В учебнике по грамматике русского языка Мелетия Смотрицкого, по которому учился М. Ломоносов, было четыре раздела − орфография, этимология, синтаксис и просодия. Затем просодия испарилась, о чём можно только пожалеть уже в наше время.

Все три гештальта, которые мы здесь представили, являются системно-доминантными, но они органически связаны между собой. Их связная совокупность служит предпосылкой для выделения ещё одного, самого богатого в научном отношении, гештальта. Это − гештальт В. И. Вернадского. В нём совершается переход от времени исторического и, в какой-то мере, предисторического, к времени геологическому и вместе с ним к Земной биосфере, сфере жизни. В письме Вернадскому П. А. Флоренский так охарактеризовал этот новый подход к изучению природных и социальных явлений: «Переходя на новый путь и провозглашая «верность Земле», т. е. биосферическому опыту, мы должны настаивать на категориальном характере понятия жизни, т. е. коренном и, во всяком случае, невыводимом из наивных моделей механики факте жизни, но, наоборот, их порождающем. Теперь мы экономические материалисты, так вот, механические модели есть не что иное, как надстройка над устаревшей формой хозяйства, давно превзойденной промышленностью и потому, следовательно, эти модели ничуть не соответствуют экономике настоящего момента» [4, c.163−164].

Исток биосферического, или биосферного, опыта Вернадского заключается в следующем. Вернадский начал свои научные исследования в лаборатории, изучая различные горные породы, разные виды их кристаллического строения и т.д., а затем расширил свою лабораторию до масштабов всей окружающей земной природы, ставя во главу угла вопрос о том, какое влияние оказывает на её развитие живое вещество, которое само подвержено развитию. Научные изыскания Вернадского были в значительной мере стимулированы гипотезой американских геологов Д. Д. Дана (1813−1895) и Д. Ле-Конта (1823-1901), согласно которой эволюция живого вещества идёт по пути цефализации и заканчивается церебральной системой человека, наделённой способностью мыслить. Под этим углом зрения научная мысль у него превращается в мощный геологический фактор, меняющий облик нашей Планеты. В таких условиях если люди поймут необходимость коэволюции Земной биосферы и социума, то Земная биосфера перейдёт в ноосферу, в сферу разума. В этом направлении и должна вестись вся хозяйственная деятельность человечества, поскольку она благотворна в своём антиэнтропийном проявлении. Ведь биосфера, по Вернадскому, в ходе своего развития, становится активнее, накапливает свободную энергию [5, c. 488].

Дана указывал, руководствуясь методом эмпирического обобщения, что в ходе геологического времени, т. е. на протяжении двух миллиардов лет или даже более того, наблюдается (скачками) усовершенствование (рост) центральной нервной системы (мозга), начиная от ракообразных и моллюсков (головоногих), и кончая человеком; при этом раз достигнутый в эволюции уровень мозга «не идёт уже вспять, только вперёд. Вернадский распространил этот конкретизированный принцип Дана на весь ход эволюционного процесса. На самом он пренебрёг тем фактом, что многие живые организмы, приспосабливаясь к выживанию в той или иной биологической нише, отскакивает назад в рамках усложнения своей организации, опускаются вниз на эволюционной лестнице. Если опустится на самый её низ, то можно заметить, как бактерии превратились в вирусы, живущие за счёт клеточных организмов и уничтожающих их. Но то же самое можно заметить и на самой верхней ступени эволюции, на уровне человеческого социума (см. документальную повесть Александра Грина «Крысолов»).

Поэтому нам нельзя надеяться на то, что человеческий разум сам по себе приведёт людей к общественному благоденствию, позволит решить экологические неурядицы и пр. Чтобы этого добиться, надо делать выбор социальных предпочтений на эволюционной лестнице, располагаемой в историческом и геологическом времени. Исходя из этих соображений, мы и устанавливаем предпосылки благополучной жизни людей, ссылаясь на описанные выше гештальты.

Завершающим гештальтом, к которому мы здесь подходим, является гештальт Мартина Хайдеггера. Он оперирует бытием и временем, во времени находит выражение истина (алетейя). Время не стоит на месте, оно течёт, уходит и приходит, и если мы сочетаем с ним наше бытие и бытие всего сущего, то в этом Бытии находим процессы изменения и развития. Время, по Хайдеггеру, есть истина Бытия [6, c.32], а язык есть дом Бытия [6, c. 192]. При этом Хайдеггер никоим образом не порывает с вокально-поэтической ипостасью языка, а выделяет в нём логическую структуру. Для этого берёт классическую формальную логику и выявляет в ней её неполноту, недостачу. Средством выявления её недостачи служит операция диалектического отрицания, именуемая привацией. Суть отрицания раскрывается в определении: «Если мы нечто отрицаем так, что не просто исключаем, а, скорее, фиксируем в смысле недостачи, то такое отрицание называют привацией (Privation) [7, c. 86]. В математике можно найти много примеров использования привации, но они оставались до Хайдеггера разрозненными, не были сведены к одному знаменателю. Наиболее показательный образец − Гёделевы теоремы неполноты.

Предельное выражение диалектического отрицания и его результата мы находим в паранепротиворечивой (Воображаемой) логике Н. А. Васильева (1880−1940) [8]. В таком случае результатом применения привации является антиномия, по форме совпадающая с логическим противоречием. Но в отличие от логического противоречия-абсурда антиномия выводится из аксиом по всем правилам и законам классической логики.

Результат применения привации к тому, что Хайдеггер называет Бытием, представляется сдвигом от Бытия к Ничто. Ничто − место, интенция бога. Бытие вбирает в себя красоту (звуковой и созерцательный гештальты) и нравственность (темпоральный гештальт). Нравственно то, что справедливо. Нельзя было бы установить в людском сообществе справедливости − социальной и национальной, − если бы не было установки на справедливое отношение человека к Природе, к Земной биосфере, которая его породила. Поэтому нравственность в данной системе координат мы относим к третьему гештальту.

Особый вопрос − вопрос о боге. У Хайдеггера восполнение недостачи системы, подвергнутой привации, не связано с поиском чего-то вовне системы, а повёрнуто к самой системе. Поэтому бога, по этой логике, надо искать в самом Бытии. И тогда речь может идти только об эвгемерическом боге. Хайдеггер в своих лекциях и книгах оставлял этот вопрос открытым, и только в дневниковых Чёрных тетрадях (1939−1941 гг.) вернулся к нему. В тетрадях мы находим высказывания автора о связи русскости с искомым Богом. «В сущности русскости, − писал он, − лежат потаённые сокровища ожидания Бога, значительно превосходящие все залежи ископаемых. Кто извлечёт их? т. е. освободит, вернув к их сущности, а не подвергнет, скажем, историографически-литературному расчёту? Кто настолько прост, что равноизначально сведёт в единство и учредит свою подлиннейшую сущность и себе наиболее чуждое? Что должно произойти, чтобы Такое стало исторической возможностью? Само Бытие должно в первую очередь даровать себя в своей истине, а к тому же господство сущего над бытием, метафизика в её сущности, должно быть исторически преодолено» [9, п. 95].

Если здесь имеется в виду эвгемерический бог, то таким Богом является для нас наш пращур титан Прометей.

Литература

1. Иванов В. В. Вселенная смотрит на себя глазами людей. theoryandpractice, 09 мая 2015 14913.

2. Heidegger, Martin. Überlegungen II − VI (Schwarze Hefte 1931− 1938). Vittorio Klostermann GmbH, Frankfurt am Main, 2014.

3. Колесов В. В. Древняя Русь: наследие в слове. СПб.: Филологический факультет Санкт-Петербургского университета, 2000.

4. Флоренский П. А. Письмо В. И. Вернадскому // Русский космизм: Антология философской мысли / Сост. и предисл. к текстам С. Г. Семёновой, А. Г. Гачевой, примеч. А. Г. Гачевой. − М.: Педагогика-пресс, 1993. 365 с.

5. Вернадский В. И. Живое вещество и биосфера. М.: «Наука», 1994. 669 [2] c.

6. Хайдеггер, Мартин. Время и бытие: Статьи и выступления. Пер. с нем. − М.: Республика, 1993. 447 с.

7. Хайдеггер, Мартин. Цолликоновские семинары (Протоколы − Беседы − Письма). ( Пер. с нем. языка И. Глуховой). Вильнюс: ЕГУ, 2012. 404 с.

8. Васильев Н. А. Воображаемая логика. Избранные труды. М.: Наука, 1989. 264 с.

Леонид Григорьевич АНТИПЕНКО, кандидат философских наук