К 125-летию В.А. Луговского. «Броненосец советской поэзии»

Так называли в предвоенные годы Владимира Луговского… Сегодня это имя, к огромному сожалению, практически забыто… А в те годы он был властителем дум романтиков и мечтателей. Его интеллигенция называла ещё «советским Киплингом», но наши интеллигенты никак не могут избавиться от лакейства перед Западом.

А он был всегда «простой сын века», коим он себя называл во вступлении к книге «Середина века», певцом «весны человечества» – республики Советов в её стане, «был участником событий мощных в истории людей» (там же). Во всём творчестве Луговского преобладают оптимистические тона и страстная вера в «счастье для всех».

Когда-то Алексей Сурков писал о себе: «Череда лихолетий прошла надо мной, от полночных пожаров красна». Так вот эти слова вполне применимы к жизни Владимира Луговского, жизни романтической и трагической. Он ровесник века, родился 1 июля 1901 года и вырос в интеллигентной московской семье. Всем сердцем принял революцию и Советскую власть.

Впоследствии он вспоминал: «Октябрь повернул и перевернул все мои мысли, заставил почти задохнуться ветром времени, и с тех пор слово «ветер» в моих стихах стало для меня синонимом революции, вечного движения вперёд, неуспокоенности, бодрой и радостной силы. Отец сразу же пошёл работать в Наркомпрос, а я, досрочно кончив гимназию, поступил в 1-й Московский университет, но очень скоро уехал в Полевой контроль Западного фронта. Тёмные и голодные города Смоленщины, кипевшая вокруг борьба с кулацкими восстаниями, романтика революции, необыкновенный подъём, который я ощущал в те дни, незабываемы».

Обратите внимание, он не вспоминает, что там заболел сыпным тифом и вынужден был вернуться в Москву. Выздоровев, он поступает в главную школу всевобуча, а после её окончания – в Военно-педагогический институт. Под влиянием Маяковского он начинает писать стихи, знакомит с ними Брюсова и Бальмонта.

Стихи Луговского о гражданской войне произвели впечатление на наркома просвещения Луначарского, и он лично несколько его стихотворений передал в редакцию журнала «Новый мир». А там дошла очередь и до первого сборника лирики «Сполохи».

Луговской в своих стихах воспевал, подчёркиваю, именно воспевал, романтику революционной борьбы и гражданской войны, романтику первых шагов строительства новой жизни. Но, по словам Ахматовой, Луговской по своему душевному складу скорее мечтатель с горестной судьбой, а не воин.

Иным он и не мог быть. Ведь и в семье, и в гимназии Луговской усвоил русские нравственные ценности, да и физически его природа не обидела. Он обладал могучим ростом, голосом, внешностью. Его сестра Татьяна Луговская в своих заметках отмечала: «…сколько всего ему было отпущено природой: рост – великаний, плечи – косая сажень, голова – ни одна шапка не лезет, волосы – лесная чаща, голос – люстра качается, лицо четкое, как из камня выбитое, сила богатырская».

Вот эту «силу богатырскую»: физическую и нравственную, которые били в нём ключом, он всю отдавал атакующему классу. Его влекли поэзия пустынь и гор, яростных ветров и соленых морских побережий, обаяние тех мест, где человеку трудно и где от него требуется мужество… «Тревожный ветер времени, ветер странствий и перемен пронизывает почти все книги Владимира Луговского... Сам образ эпохи связан у него с поэтическим образом ветра, летящего сквозь пространство и время», – писал Константин Симонов.

Да, «тревожный ветер времени, ветер странствий и перемен пронизывает все книги» его. И одно из лучших своих стихотворений он написал в 1926 году. Это – «Песня о ветре». О том какое впечатление оно оказало на молодёжь юности социализма ярко напишет Константин Симонов: «”Итак, начинается песня о ветре…”. С этой строки Луговского для многих из нас, людей, вступивших в жизнь в 30-е годы, начиналось приобщение к настоящей поэзии. Мы любили в юности читать друг другу вслух знаменитую “Песню о ветре”, и странное дело, после всего пережитого с тех пор, после нескольких войн – всё равно по-прежнему холодок проходит у меня по спине, когда я шепчу про себя эти из времен гражданской войны строки…»

Стихи Луговского цитировать сложно, они многоплановы, зачастую имеют глубокий философский смысл, который сходу не уяснишь, остановлюсь лишь на нескольких, которые глубоко врезались в душу. И начну с «Песни о ветре», процитировав первые три куплета, из которых ясно видно, что поэт в образе ветра рисует революционную эпоху, её героические войска и обречённость белогвардейцев:

 

Итак, начинается песня о ветре,
О ветре, обутом в солдатские гетры,
О гетрах, идущих дорогой войны,
О войнах, которым стихи не нужны.

Идет эта песня, ногам помогая,
Качая штыки, по следам Улагая,
То чешской, то польской, то русской речью —
За Волгу, за Дон, за Урал, в Семиречье.

По-чешски чешет, по-польски плачет,
Казачьим свистом по степи скачет
И строем бьет из московских дверей
От самой тайги до британских морей.

 

Ветер странствий, думы о судьбе Родины, её истоков, желание своими глазами увидеть, как освобождённый народ строит своё будущее, гнала Луговского по дорогам страны. Он совершил длительную поездку по рудникам, заводам и фабрикам Урала и Ростовской области. В это время он близко познакомился с Маяковским и вслед за ним вместе с Багрицким вступил в РАПП (Российскую ассоциацию пролетарских писателей).

А вскоре исполнилась и его детская заветная мечта: он с бригадой писателей едет в Туркестан. Это было время обострения классовой борьбы, начиналась коллективизация, банды басмачей совершали набеги из-за границы. Писателям пришлось участвовать и в битвах с басмачами, увидеть тяготы пограничной службы и радость освобождённого труда. Луговской, вспоминая свою первую поездку в Туркмению, писал в своей автобиографии: «Мне пришлось побывать и в пустыне, и на границе, в горах Копет-Дага, проплыть по Аму-Дарье от Керков до Чарджуя на парусном каике. Так для меня раскрылась тема Средней Азии».

Там, в Чарджуе (ныне – Туркменабад), он написал первое стихотворение эпопеи «Большевикам пустыни и весны», в котором описал трудовой подвиг большевиков в борьбе с пустыней, в котором восхищается дерзновениями людей страны Советов, и которое закончил словами:

Вы, незаметные учителя страны,

Большевики пустыни и весны!

Идёте вы разведкой впереди,

Работы много – отдыха не жди.

 

Работники песков, воды, земли,

Какую тяжесть вы поднять могли!

Какую силу вам даёт одна -

Единственная на земле страна!

 

В тридцатые годы Луговской был необычайно популярен и плодотворен. Он один из учредителей Союза писателей СССР: в 1934 году присутствовал на предварительной встрече писателей со Сталиным, Молотовым, Ждановым и Постышевым в доме Горького. Во время этой встречи читал длинный отрывок из поэмы «Большевикам пустыни и весны». Делегат I съезда Советских писателей. Ведёт семинар в Литературном институте.

Вскоре с группой писателей Луговской совершил поездку по странам Западной Европы, которая для него закончилась автомобильной катастрофой в Париже в 1935 году. В письме к подруге он писал, что у него «было сломано 2 ребра, сделалось тяжёлое сотрясение мозга». В поэме «Сказка о том, как человек шёл со смертью…» поэт так писал об этом:

 

На Монпарнасе, в мерзостной больнице,

С поломанными ребрами, хрипящий

От сгустков крови, жалостно небритый,

На трех подушках задыхался я.

 

И, несмотря на это, поэму поэт заканчивает жизнеутверждающими словами «А всё-таки над миром всходит солнце!»

В 1937 году на поэта, только что перенёсшего тяжёлую болезнь, свалилась новая напасть. В апреле президиум правления Союза писателей признал его раннее стихотворение «Жестокое пробуждение», в котором он, якобы, идеализирует старую Россию, «политически вредным». Печально, что в этой беде его оставили многие приятели. А Валентин Катаев написал в «Правде» жёсткий фельетон «Выдохи и вдохи», обвиняя поэта в том, что «Вся революционная романтика, весь героический пафос нашего прошлого переданы у Луговского затасканными, штампованными, деревянными выражениями» (В. Огрызко).

Стихотворение было написано в 1929 году, в «год великого перелома». Страна перешла к форсированному строительства социализма, развернув индустриализацию, коллективизацию и культурную революцию, а космополито-интернационалисты продолжали навязывать русскому народу западные ценности. И вдруг в стихотворении Луговского тоска по прежней России…

Что ж, давайте с позиции нашего времени посмотрим на это стихотворение:

 

Сегодня ночью

ты приснилась мне.

Не я тебя нянчил, не я тебя славил,

Дух русского снега и русской природы,

Такой непонятной и горькой услады…

………………………………………….

Но ты мне приснилась,

как юности — парус,

Как юности —

нежные зубы подруги,

Как юности —

шквал паровозного пара,

Как юности —

слава в серебряных трубах.

Уйди, если можешь,

прощай, если хочешь.

Ты снова приходишь,

необозримый

Дух русского снега и русской природы.

…………………………………………..

Но ты мне приснилась,

Как мужеству — отдых,

Как мужеству —

книг неживое соседство,

Как мужеству —

вождь, обходящий заводы,

Как мужеству —

пуля в спокойное сердце.

Прощай, если веришь,

забудь, если помнишь!

Ты инеем застишь

пейзаж заоконный.

Меня закрывает

от старых нападок

Пуховый платок

твоего снегопада.

 

Приведённые фрагменты стихотворения показывают, что поэт очень рано понял: нельзя отрываться от своих корней, нельзя предавать забвению своё прошлое, с ним надо расстаться, но сохранить в себе всё доброе, всё хорошее, что было в нём. Странно, что критика прозвучала, когда партия взяла курс на восстановление самосознания русского и других народов России.

Сам поэт, хотя и признал стихотворение ошибочным (попробуй не признать это в 1937 году, космополито-интернационалисты сожрали бы его), но писал, что «Жестокое пробуждение», – было для меня этапным стихотворением – я прощался со многим дорогим для меня в русской жизни, прощался для перехода к новым мыслям и новым задачам, к новой пятилетке. Эти стихи любили, их хвалили. <…> В “Жестоком пробуждении” я с последней нежностью прощался со всеми юношескими чувствами к России, а мне говорили тогда, что я восхваляю её».

Но эти невзгоды не выбили Луговского из седла. В 1938 году он «создал настоящий гимн русскому народу, который прозвучал, как хор, положенный на музыку композитором — Сергеем Прокофьевым, в знаменитом советском кинофильме «Александр Невский» (Михаил Лиознов). Учитывая, что сегодня на постзападе вновь бряцают оружием, вновь готовятся к походу «Drang nach Osten», а в фильме прозвучали лишь первый и третий куплеты, позволю себе привести его полностью:

 

Вставайте, люди русские,

На славный бой, на смертный бой.

Вставайте, люди вольные,

За нашу землю честную!

Живым бойцам почёт и честь,
А мёртвым – слава вечная.
За отчий дом, за Русский край
Вставайте, люди русские!

Вставайте, люди Русские,
На славный бой, на смертный бой.
Вставайте, люди вольные,
За нашу землю честную!

На Руси родной,
На Руси большой
Не бывать врагу!
Поднимайся, встань,
Мать родная, Русь!
На Руси родной,
На Руси большой
Не бывать врагу!
Поднимайся, встань,
Мать родная, Русь!

Вставайте, люди Русские,
На славный бой, на смертный бой.
Вставайте, люди вольные,
За нашу землю честную!

Врагам на Русь не хаживать,
Полков на Русь не важивать,
Путей на Русь не видывать,
Полей Руси не таптывать.

Вставайте, люди русские,
На славный бой, на смертный бой.
Вставайте, люди вольные,
За нашу землю честную!

Некоторые исследователи полагают, что она явилась предтечей будущей песни «Священная война», вышедшей 24 июня 1941 года в эфир (Лев Баскин).

Впервые слушал эту песню в глубоком детстве, когда смотрел первый раз фильм «Александр Невский», кто был её авторами меня тогда не волновало, но слова врезались в память, а от музыки и хора, как сейчас помню, мурашки бежали по спине и сердце трепетало радостью за русских ратников.

Представляю, как она была встречена в те времена и какое мобилизующее влияние она оказала на свободных людей Страны Советов. Уже громыхала вторая мировая война, о чём Сталин во всеуслышание заявил на XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года, и советский народ готовился встретить очередное нашествие западных орд, ведомых немецкими нацистами.

В том же году Луговской написал, по моему мнению, одно из лучших своих лирических стихотворений. Читая его лирические стихотворения невольно видишь в них автобиографичность. Выше уже писал, что Луговской был видным мужчиной и, естественно, пользовался вниманием у женщин, некоторым отвечал взаимностью. Но дежурные влюблённости зачастую быстро кончаются, поэт же был с легко ранимой душой и всегда тяжело переживал разлуку. Очевидно, в такой момент у него и появилось стихотворение «Поманила пальцем».

Уверен, что оно не оставит равнодушным того, кто страдал от женского лукавства и их коварства. А сие довольно обычное явление. Кто из мужчин в юности, а то и в зрелом возрасте не испытывал острую горечь жгучей обиды и дикой ревности от измены любимой, казавшейся любящей. И поэт описывает эти чувства в свои печальные дни. Конечно, он не возвысился до пушкинского: «Я вас любил так искренно, так нежно,// Как дай вам Бог любимой быть другим».

Упоминанием о девяти московских вокзалах поэт подчёркивает безвозвратность потери. Позволю себе и это стихотворение привести полностью:

Поманила пальцем.
Убежала.
Сны окончились.
Кругом — темно.
Горечь расставанья, боль и жалость
Хлынули в раскрытое окно.

Хлынул шум дождей непобедимый,
Сентября коричневый настой,
Понесло холодным кислым дымом,
Городской дрожащей темнотой.

С кем ходила ты,
кого жалела,
В сон чужой ты почему вошла,
Ласковое тоненькое тело
Ты кому спокойно отдала?

Что о жизни нашей рассказала,
Голову прижав к чужой груди

Голосами девяти вокзалов
Почему сказала мне —
«Уйди!»

Думается, что с этим стихотворением логически связано более позднее, написанное в 1956 году, «Та, которую я знал…» Стихотворение несёт глубокий философский смысл. Его можно рассматривать не только как личную трагедию лирического героя, но и как предупреждение о перерождении со временем былых романтических натур в махровых обывателей, потребителей. Поэт, несмотря на все перенесённые невзгоды, сохранивший «души прекрасные порывы» юношеской поры, представляет нам двух современников, бывших друзьями в молодости. Годы промчались, они стали нравственно разными, потому-то герой с горечью и тоской о прошлом заявляет:

…та, которую я знал, не существует.

Она живет в высотном доме,

с добрым мужем.

Он выстроил ей дачу,

он ревнует,

Он рыжий перманент

ее волос

целует.

Мне даже адрес,

даже телефон ее

не нужен.

В образах природы поэт рисует то прекрасное яростное время, когда его герои любили друг друга: «злое море в берег било», «гремело как восточный бубен», неслось к дому её работы и «дождь метался по гудрону». Этими словами поэт подчёркивает тревожность и мятежное состояние времени их молодости. Но

…Тогда она

меня

так яростно любила,

Твердила,

что мы ветром будем,

морем будем.

Они были молоды, верили друг в друга и мечтали стать такими же сильными и неукротимыми как море и ветер. И когда их вместе «сводил нежданный случай», то он «был подобен свету, песне, звону». Потому то, хотя «бедны мы были, молоды» (…) «Питались жесткими, как щепка, пирожками», у них была одна цель, которую они стремились достичь, и они понимали, что их сила в дружбе и дорожили друг другом:

И если б

я сказал тогда,

что умираю,

Она

до ада бы дошла,

дошла до рая,

Чтоб душу друга

вырвать

жадными руками.

Но шли годы, менялись обстоятельства, не всё мечтаемое в юности удалось осуществить. Кто-то «своей весны огни навеки в душе сохранил» и упорно стремился к намеченной цели, а кто-то предал свои юношеские мечты и скатился в болото мещанства. Так поступила подруга героя стихотворения, получив «власть над ближними». Эта власть её съела, «как подлый рак живую ткань съедает», и все её прежние прекрасные порывы юности «перешли в красивое тугое тело», и с тех пор она

…живет

с каким-то жадным горем.

Ей нужно

брать

все вещи,

что судьба дарует,

Все принижать,

рвать

и цветок, и корень

И ненавидеть

мир

за то, что он просторен.

Стихотворение поэт заканчивает суровым приговором героине, поскольку ей «не быть ни ветром и ни морем», она перестаёт быть активным членом общества, и он не желает встречи с ней.

К сожалению, нравственное перерождение людей, оказавшихся в номенклатуре и их супругов, других родственников явление обычное, не зря же И.В. Сталин в 1941 году в сердцах назвал московскую номенклатуру «проклятой кастой» и до конца жизни боролся с привилегиями власть предержащих. В хрущёвскую слякоть партийная и советская номенклатура стала недоступной правоохранительным органам. Это положило началу расцвету кумовства, свояченства, клановости и породило «уважаемых людей», (вспомните юмореску Аркадия Райкина), действия которых развращали советский народ, а сами они стали тараном разрушения Советской власти.

Обратил внимание на эти два стихотворения Луговского потому, что нарисованные в них поэтом картины пришлось не раз испытать в своей жизни и, думаю, не мне одному.

Романтика героических подвигов красноармейцев в борьбе с интервентами и белогвардейцами не оставляла Луговского всю жизнь. В 1939 году он пишет стихотворение «Курсантская венгерка», которое, по мнению Льва Баскина, стало «визитной карточкой» поэта. Возможно, оно результат воспоминаний поэта о выпускном «бале» курсантов всевобуча двадцать лет назад в царских хоромах Мало-Николаевского дворца в Москве, а, возможно, результатом участия поэта в Западном походе РККА и предчувствии новых испытаний. Впрочем, это не суть важно. Главное, поэт показал курсантов бойцами, рождёнными и воспитанными побеждать.

Представьте: «Полгода не годят трамваи,// На улицах склад темноты»; «и холодно в зале суровом», да и «коптилки на сцене горят», то есть вокруг полная разруха, но

 

Гремит курсовая венгерка,

Роскошно стучат каблуки,

 

Летают и кружатся пары –

Ребята в скрипучих ремнях

И девушки в кофточках старых,

В чинёных тупых башмаках.

 

Оркестр духовой раздувает

Огромные медные рты.

 

Они молоды, полны революционной романтики, и их не страшит будущность, которая, как писал малоизвестный воронежский поэт Андрей Серебрянский в стихотворении «Быстры как волны дни нашей жизни»: «черна как осени ночи». Да и поэт пишет, что впереди их ждёт

Заснеженный, чёрный перрон,

Тревожные своды вокзала,

Курсантский ночной эшелон?

Но «Тревога, тревога, тревога!// Россия курсантов зовёт». И потому «навек улыбаются губы// навстречу любви и зиме». И не беда, что холодно и голодно «четвёртку колючего хлеба// Поделим с тобой пополам». Важнее другое:

И шелест потёртого банта

Навеки уносится прочь –

Курсанты, курсанты, курсанты,

Встречайте прощальную ночь!

Пока не качнулась манерка,

Пока не сыграли поход,

Гремит курсовая венгерка…

Идёт

девятнадцатый год.

«Бал» пронесётся под звуки валторнов, говорящих о «дальнем привале и первой любви», и

Заветная ляжет дорога

На юг и на север – вперёд.

Тревога, тревога, тревога!

Россия курсантов зовёт.

В стихотворении В.А. Луговского «Курсантская венгерка» целая система образов, которая соединяет радость молодости и суровость эпохи; символ мига счастья и ощущение энергии, полёта; контраст романтики и бытовой бедности; торжественность и тревожное предчувствие. Оно было весьма своевременно так как народ готовился к защите своего Отечества.

Не могу пройти мимо одного из последних стихотворений Луговского «Костры». Оно написано в 1957 году недолго до его ухода в вечность. К нему нельзя употребить слово «смерть». Перефразируя К. Симонова скажем: «Такие люди «не умирают, лишь рядом быть перестают».

Что поразило меня в этом стихотворении? Лирический герой не отделяет свою жизнь от жизни народа и на старости лет переживает, а всё ли было верно в ней. Может быть можно было обойтись без таких жертв. И обращаясь, вероятно, к своей памяти просит пощадить его сердце и волю его укрепить, потому что ему «снятся костры// В запорожской весенней степи». Это смятение герою, очевидно, навеяли критические взгляды ХХ съезда на пройденный путь советским народом.

Вот и мучается он ночами: «Неужели всё это было напрасно»:

Дрожь степного простора,

Махновских тачанок

Следы

И под конским копытом

Холодная пленка

Воды.

Эти кони истлели…

………………………..

Ледяная звезда

И оплывшие стены

Траншей,

Запах соли и йода,

Летящий

С ночных Сивашей

………………………

И плывет у костра,

Бурым бархатом

Грозно горя,

Знамя мертвых солдат,

Утвердивших

Закон Октября.

Это Фрунзе вручает его

Позабытым полкам,

И ветра Черноморья

Текут

По солдатским щекам.

И от крови погибших,

Как рана, запекся

Закат.

Маки пламенем алым

До самого моря

Горят.

Так прошла молодость героя стихотворения. И как не тяжела и опасна была борьба за освобождение республики от интервентов и белогвардейцев он был счастлив и радости жизни не минули его. Ведь с любовью и тоскою он вспоминает

…одну на рассвете,

Одну,

Как весенняя синь,

Чьи припухшие губы

Горчей,

Чем седая полынь…

И просит унести своё «сердце в тревожную эту страну, где на синем просторе» он целовал её одну. Потому что там тогда он ощущал, видел «мира нового молодость – мака кровавый цветок».

И навстречу кострам,

Поднимаясь

Над будущим днём,

Полыхает восход

Боевым

Темно-алым огнём.

Может быть,

Это старость,

Весна,

Запорожских степей забытье?

Нет!

Это — сны революции.

Это — бессмертье моё.

Да в стихотворении сталкиваются личное и историческое, память и боль, трагедия и гордость. Но главное звучит в двух заключительных строчках: твёрдое убеждение в верности пройденного пути, несмотря на ту тяжесть, которую ему пришлось вынести вместе со своим народом.

В самом начале Великой Отечественной войны Луговской перенёс страшную физическую и нравственную трагедию. Поезд, в котором поэт ехал на фронт, фашистские лётчики разбомбили на Псковской земле.

Тяжело контуженный поэт увидел страшную «мясорубку»: убитых и их разорванные тела, стонущих и кричащих раненных, потоки крови, груды изуродованного железа. Всё увиденное потрясло его, вероятно, сказалась и черепно-мозговая травма, полученная в парижской автокатастрофе. Потом долго выходил из окружения, и в нём что-то надломилось. В Москву он вернулся совершенно другим человеком, не хотевшим что-либо делать и усомнившимся в прежних идеалах.

«Вдруг в комнату вошел человек, – вспоминает К. Симонов, видевший поэта в это время, – которого я сразу не узнал, – так он невообразимо переменился: это был Луговской, вернувшийся с Северно-Западного фронта.

Он страшно постарел, у него дрожали руки, он плохо ходил, волочил ногу и вообще производил впечатление человека, только что перенесшего ужасную катастрофу, потрясенного морально и совершенно выведенного из строя...»

Поэт ушёл в посттравматическую депрессию, некоторое время он был обездвижен, был признан негодным к воинской службе. В октябре 1941 года А.А. Фадеев лично увёз поэта, его тяжелобольную мать, сестру и домработницу на вокзал для отъезда в Ташкент. Причём мать поэта Фадеев на руках внёс в вагон.

Луговской очень переживал свою физическую беспомощность. Да это и понятно. Он во всём своём творчестве призывал своих читателей стойко встать на защиту Отечества, свято верил, что война будет малой кровью и на чужой территории. Это он три года назад писал: «На Руси большой // Не бывать врагу!» А ныне враг топчет родную землю, и он после ужасной катастрофы больной выбирается из окружения.

А тут ещё бывшие друзья и ученики от него отвернулись, считая его дезертиром. Что ж, это не ново. Не случайно в русском тексте романса «Нищая» звучит: «При счастье все дружатся с нами, // При горе нету тех друзей». Поэт нашёл утешение в алкоголе. Его часто можно было видеть где-либо на скамейке в состоянии опьянения. Он даже получил прозвище «советский дервиш». Но, именно, в это время он познал всю глубинную жизнь советского общества, которая была далека от того, что он видел из окна «городского дома, где он бережно жил» (К. Симонов).

Свои размышления об этом он выразил в поэме «Алайский рынок». Но об этом чуть позже. В поэме есть такая фраза: «Я пьян с утра, а может быть, и раньше…» В лирическом герое поэмы легко узнаётся сам поэт, на это указывает упоминание в её тексте ордена «Знак почёта», он был им награждён в 1939 году. И упоминание о «червивом изгибе бровей» и о «жёлтом галстуке, даре Парижа».

Это он писал позже, когда вышел из посттравматического синдрома сразу после смерти матери. На возвращение Луговского к работе повлияло также и предложение Сергея Эйзенштейна написать песни к кинофильму «Иван Грозный». Работа со старыми коллегами: Эйзенштейном и Сергеем Прокофьевым пробудила у поэта желание к творчеству. Но из-под пера поэта ныне выходит другое понимание жизни.

Он стал с философским раздумьем критически смотреть на жизнь, на исторический путь народа. В свое время об этом предупреждал Ф. Энгельс Веру Засулич в письме от 23 апреля 1885 года: «Люди, хвалившиеся тем, что сделали революцию, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали, – что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать».

А тут прошла четверть века, сопровождаемая боями с внешней и внутренней контрреволюцией, с пережитками прошлого. Луговской понял, что социализм победил политически и экономически, но в обществе ещё было много людей, принявших его, но скрытно живущих своими прежними классовыми интересами. В их среде возникло растроение личности, то есть думают – одно, говорят – другое, делают – третье. Оценивали их обычно по тому, что говорили, ведь это сразу видно. А вот, что делали, узнавалось много позже, когда изменить уже ничего нельзя. На это партийные идеологи не обращали внимания. А жаль!

В поэме «Алайский рынок», которая в советское время не публиковалась, поэт уже в первых строках показывает свою нравственную трагедию:

Три дня сижу я на Алайском рынке,

На каменной приступочке у двери

В какую-то холодную артель.

Мне, собственно, здесь ничего не нужно,

Мне это место так же ненавистно,

Как всякое другое место в мире,

И даже есть хорошая приятность

От голосов и выкриков базарных,

От беготни и толкотни унылой…

И ему становится понятно, как далека от высоких побуждений жизнь людей, проходящих перед его глазами в базарной сутолоке. Он видит их горе и отчуждение, задумывается об их судьбе и постигает глубокое противоречие между материальным и духовным. Ему тяжело видеть «горемычные пустые лица», но ещё более вызывает в нём ненависть, тревогу и противоречивые чувства владелицы «сумочек московских маникюрш», коих он называет «отребьем», но при этом в сердце чувствует юною, свежей силой истому.

Поэт совершает суд и над собой. Ведь в пивных его узнают молодые лейтенанты, когда-то слышавшие его яркие выступления «в армейских клубах, ночных ДК». По русской традиции они его угощают пивом. Но поэт, вспоминая те свои выступления, со стыдом вспоминает: «Как говорил я! Как я говорил! // Кокетничая, поддавая басом…», но ему «хотелось лишь покоя» (…) «сухой кровати». Но слушатели дышали «жаром и молодостью» и он продолжал «качаться, виться, как дымок, как медленный дымок усталой трубки». Поэт осознаёт незримый раскол творческой интеллигенции, которой зачастую хочется «казаться», с трудящимися массами, которые живут по принципу «быть».

На фоне всеобщего горя, народной трагедии поэт восклицает: «Какое счастье на Алайском рынке!», над ним «Царит холодный золотой простор». Но поэта это не трогает. Он пытается разобраться в себе, понять себя через «отчаяние, тревогу, иронию и даже моменты какого-то горького спокойствия». К себе он строг и не просит снисхожденья.

Вдумайтесь в эти фразы, чтобы понять мятущуюся душу поэта: «Я, как флюгерок, вращаюсь» (…) «Я только холод века,// А ложь — моё седое остриё» и много раз повторяющееся «Подайте, ради бога» (…) «Вот я сижу, слюнявлю черный палец, // Поигрываю пуговицей чёрной, // Так, никчемушник, вроде отщепенца». И у него одно желание «А мне заснуть, а мне кусочек сна, // А мне бы справедливость — и довольно…» (…) «А мне бы только в кепке отсыревшей // Качаться, прислонившись у стены».

Но это не нытьё человека, полностью сдавшегося на милость обстоятельств. Нет! Это стремление переосмыслить свою жизни и пройти очищение через самосуд:

Я видел гордости уже немало,

Я самолюбием, как черт, кичился,

Падения боялся, рвал постромки,

Разбрасывал и предавал друзей…

Вот потому-то поэт и заявляет: «И ничего мне, собственно, не надо, // Лишь видеть, видеть, видеть, видеть, // И слышать, слышать, слышать, слышать». Ему необходимо новое познание мира, потому что жизнь продолжается:

И подмигнёт вечерняя звезда.

Опять приходит лёгкая свобода.

Горят коптилки в чужестранных окнах.

И если есть на свете справедливость,

То эта справедливость — только я.

Луговской стал интенсивно работать. Из-под его пера вышли книги «Солнцеворот» и «Синяя весна», в которых ярко и мощно выражена идея обновления, весну же он представил как символ возрождения, победы жизни. Он продолжал вести семинар в Литературном институте, где вступился за своих друзей Антокольского и Светлова, коих уволили из института в ходе борьбы с космополитами, оказывал помощь другим поэтам, лишившихся возможности печататься из-за причисления их к космополитам. Он также стоял у истоков легендарного альманаха «День поэзии».

Но, главное, Луговской всё это непростое время работал нал главной книгой своей жизни «Середина века». В ней он поднимает масштабные, «вековые» темы, пропуская их через личный опыт человека, который стал свидетелем главных потрясений XX века. Не случайно все критики сходится в том, что перед нами серьёзное, новаторское произведение, которое расширило возможности русской лирики середины XX века. Поэт начал вступление к книге словами:

Передо мною середина века.

Я много видел.

Многого не видел.

Вокруг не понял и в себе не понял.

В душе не видел, на земле не видел.

И все ж пойми ― вот исповедь моя:

Я был участником событий мощных

В истории людей.

В неё он включил двадцать пять поэм, некоторые переработав после ХХ партсъезда. Она опубликована посмертно в 1957 году. Сам поэт называл её «автобиографией века».

Впервые прочитал её в 1967 году, работая молодым специалистом на Алданском щите. Она меня захватила и поразила глубоким философским осмысления бытия первой половины века, тревогой за судьбу мира и человеческой культуры, тесной связью времён, переплетением судьбы народа, страны и личности, необходимостью личные желания подавлять ради общих интересов, ради высокой идеи справедливости жизни, мыслями об ответственности каждого человека за происходящее.

И все же ты лишь капля в океане

Истории народа.

Но она ―

В тебе. Ты ― в ней. Ты за неё в ответе.

За всё в ответе ― за победы, славу.

За муки и ошибки.

И за тех.

Кто вёл тебя.

За герб, и гимн, и знамя, -

писал он во вступлении в книгу «Середина века». Как страшно, что мы не любим признавать свои ошибки, перекладывая вину на других, а попутно и собственные недостатки приписываем сотрудникам.

Честно признаюсь, одни поэмы не принял, другие стали мне поводырём и порукой на всю жизнь. Поэмы «Эфемерида», «Первая свеча», «Москва. Бомбардировочные ночи» наполнены энергией и романтикой бытия, необходимостью не сдаваться перед ударами судьбы, жизнь прожить, отдавая все силы на благо Родины, несмотря на присутствии в них элементов мистицизма. В поэмах «Сказка о том, как человек шёл со смертью…» и «Берлин. 1936 год» поэт обнажает внутреннюю суть загнивания западноевропейского общества, смиренно лёгшего под нацизм (фашизм) Гитлера.

Особое место в книге занимают поэмы, посвящённые Октябрю. Несмотря на критический взгляд на советское бытие, укоренившийся не без влияния ХХ партсъезда, Луговской утверждал своё место в истории советского народа:

Да, весь я твой, живое время, весь

До глуби сердца, до предсмертной мысли

И я горжусь, что вместе шёл с тобой,

С тобой, в котором движущие силы ―

Октябрь, Народ и Ленин. Весь я в них.

Они внутри меня. Мы неразрывны.

Жизнь Луговского оборвалась 5 июня 1957 года в Ялте, в гостинице «Южная», от инфаркта сердца. Лев Баскин считает, что «безусловно, неуважительное отношение окружения, повлияло на раннюю смерть Владимира Луговского». Товарищи и почитатели его таланта были потрясены его неожиданной смертью. Его похоронили в Москве на Новодевичьем кладбище. На могиле установлен надгробный памятник работы Эрнста Неизвестного.

Друзья и его вдова Елена Быкова выполнили последнюю волю Владимира Луговского. Сердце «мечтателя с горестной судьбой» (Анна Ахматова) поместили в капсулу и замуровали в небольшой нише, выдолбленной в скале близ дома творчества писателей имени А.П. Чехова. Вдова поэта Елена Леонидовна каждый год специально приезжала сюда, чтобы зажечь свечу.

В 1960 году на скале, которая получила в народе название скалы Луговского, установили круглый бронзовый медальон с барельефом Владимира Александровича (в постсоветские годы, увы, украденный!). Рядом с ним – вырезано факсимиле.

Владимир Александрович Луговской ушёл в вечность, но он жив в сердцах романтиков, верящих во всеобщую справедливость и приближающие её своими деяниями, а его методику стихосложения используют многие молодые поэты.

Иван Стефанович БОРТНИКОВ, публицист, г. Ленинград, июль 2026 г.