И.С. Бортников. «Строгий мастер русских стихов»
Так писал о Ярославе Смелякове его младший сподвижник Владимир Костров. И это очень точная оценка его поэтического творчества и редакторской деятельности. Не случайно в поэтической среде бытовало выражение «критерий Смелякова», о чём хорошо написал его «крестник» Феликс Чуев в книге «Солдаты империи».
Творчество Смелякова – особое явление в поэтической жизни Советского Союза. Его высоко оценивали представители различных литературных взглядов. Так, известный советский литературовед и литературный критик В.В. Дементьев писал: «Его лучшие строфы написаны на высокогорном уровне», а эмигрант Наум Коржавин (Нехемье Мандель) отмечал: «Он часть нашей жизни и часть нас самих». Да, это так и было, потому что Ярослав Васильевич истово верил в то, что «Ежели поэты врут, больше жить не можно», как писал он в 1968 году в стихотворении «Я на всю честную Русь...» (также известном как «Я отсюдова уйду»), но следовал ему всю жизнь. Но самую высокую оценку творчеству Смелякову дал Константин Симонов, прощаясь с ним у гроба: «Он был самым талантливым из нас».
Что ж, Ярослав Смеляков – гениальный русский советский поэт, но почему-то такой популярности, как Твардовский, Симонов, Сурков, он не получил, не был он обласкан ни властью, ни литературными генералами. И даже в 60-70-е годы его популярность была меньше, чем трёх «рыцарей-шестидесятников» (именно «рыцарей», а не витязей, ибо они были западномыслящими) – Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского.
Да и ныне из всего громадного разнообразия его поэзии звучат лишь «Если я заболею…» и «Хорошая девушка Лида». Во всех статьях о нём больше всего места отводят его пребыванию в «местах не столь отдалённых», но сам-то он не стал певцом лагерной жизни, несмотря на то, что за свои 60 неполных лет с 1934 года по 1955 год по ложным обвинениям дважды побывал в заключении, в ссылке и полтора года в фильтрационном лагере после трёхгодичного пребывания в финском плену.
«Трудная судьба не сломала Смелякова, не сделала его покорным и равнодушным» (…). Он искренне верил в возможность построения коммунизма, в братство народов, был интернационалистом. И это была не поза. Таким он был», – писал Н. Старшинов.
Ярослав Смеляков с юношеских лет «страдал» бескорыстной любовью к государству рабочих и крестьян, и эту любовь он пронёс через всю свою жизнь. Потому-то в годы борьбы с культом личности Сталина, когда его имя разрешалось упоминать лишь отрицательно, когда один лишь Александр Твардовский смог в поэме «За далью даль», отмеченной Ленинской премией, написать:
Мы звали — станем ли лукавить? —
Его отцом в стране — семье.
Тут ни убавить,
Ни прибавить, —
Так это было на земле.
То был отец, чье только слово,
Чьей только брови малый знак —
Закон.
Исполни долг суровый —
И что не так,
Скажи, что так…
………………………….
Мы этой воле доверяли
Никак не меньше, чем себе.
Мы с нею шли, чтоб мир избавить,
Чтоб жизнь от смерти отстоять.
…………………………………..
Ему, кто всё, казалось, ведал,
Наметив курс грядущим дням,
Мы все обязаны победой,
Как ею он обязан нам…
Но это Твардовский, да и в пропущенных мною строчках поэт вскользь упоминает о недобрых делах во времена правления Сталина. А Смеляков, испытавший все девять кругов Дантова ада в те годы, в 1964 году пишет:
На главной площади страны,
невдалеке от Спасской башни,
под сенью каменной стены
лежит в могиле вождь вчерашний.
Над местом, где закопан он
без ритуалов и рыданий,
нет наклонившихся знамен
и нет скорбящих изваяний,
ни обелиска, ни креста,
ни караульного солдата —
лишь только голая плита
и две решающие даты,
да чья-то женская рука
с томящей нежностью и силой
два безымянные цветка
к его надгробью положила.
Как много значат эти строки. Поэту неясно и больно, что над местом упокоения вчерашнего вождя, под руководством которого создана великая держава рабочих и крестьян, нет символов посмертного почитания ныне властвующими. Эти строки серьёзный укор в безнравственности тем, кто при жизни захлёбывался, восхвалял его, а добившись власти быстро «переобулся в воздухе».
А отношение народа поэт выразил в двух последних строчках. И этим поэт как бы говорит, что он и народ благодарны вождю за его великие дела и понимают, что не злобная воля Сталина стала источником народных бед и несчастий, бед и несчастий многих невинно пострадавших в тридцатые-сороковые годы, а настоящим виновником была подлость людская.
Думается, прав журналист Станислав Минаков, который, обращая внимание на слова Осипа Мандельштама: «Власть отвратительна, как руки брадобрея», – пишет: «Но не отвратительней ли мы, в своем постыдном коллективном — ничтожном, плебейском — порыве, когда единым ртом кричим вождям “Осанна!”, а потом, с такой же самозабвенной страстью, попираем их?»
Вот об этом «постыдном», «плебейском» стремлении людей при власти, которые, не моргнув глазом, «крестом решетки на Лубянке окрестили», «в своей купели хладнокровно искупали», и «комсомольцам молодым влепили бубнового туза», пишет в 1967 году Смеляков в стихотворении «Послание Павловскому» следователю, ведшим его дело в 1934 году. Но его, который всю жизнь «ходил напролом» и «не слыл недотрогой», не сломили муки ада, и он там же заявляет:
И что, пройдя сквозь эти сроки,
еще не слабнет голос мой,
не меркнет ум, уже жестокий,
не уничтоженный тобой.
Впрочем, спустя годы, он не жаждет мести, считая, что житейская месть не достойна мужчины, следователю, испортившему ему жизнь, а вот узнать, что двигало им в ту пору, не прочь познать, чтобы не допустить повторения такого впредь, и потому обращается к нему:
Как хорошо бы на покое, –
твою некстати вспомнив мать, –
за чашкой чая нам с тобою
о прожитом потолковать.
Что ж, в этом весь Смеляков, эти слова показывают высокую гражданскую зрелость поэта. И справедливо он в 1958 году утверждал: «Мне в общей жизни, в общем, повезло, я знал ее и крупно, и подробно». Словно подводя итог своему творчеству, незадолго до смерти Ярослав Васильевич написал:
Что делать? Я не гениален,
нет у меня избытка сил,
но всё ж на главной магистрали
с понятьем собственным служил.
И он справедливо поэму «Молодые люди», отмеченную премией Ленинского комсомола, начинает стихотворением о пушкинском летописце Пимене, поскольку сам был летописцем великой эпохи, но не бесстрастным «простым свидетелем века» (В. Луговской). Он жил внутри её, был её частью, восхищался и радовался успехами и победами, но не закрывал глаза и на беды, на недоброй памяти дела.
И, как всякому поэту, никогда не было ему чуждо прекрасное чувство любви. Ну о стихотворении «Хорошая девушка Лида» уже упомянул выше. Почти всегда вспоминают стихотворение «Любка», о первой неудачной любви, очень популярное в студенческой среде в предвоенные годы. Но мало кто обращает внимание на строфу:
Я своих поэтов
знаю наизусть.
Как же это вышло,
что июньским летом
слушают ребята
импортную грусть?
Он уже тогда предвидел опасность влияния западной массовой культуры для советского человека.
Никто не обходит стороной поэму «Строгая любовь». Она отражает эпоху юности социализма, воспевает трудовые подвиги молодёжи, воспитанной комсомолом. Поэт с любовью и грустью вспоминает свою рабочую школу, радостные и печальные моменты жизни, а, главное, благодарит её за полученные знания и воспитание силы духа.
Но в 1945 году Смеляков написал величественное, полное нежности и сыновьей любви, благодарной грусти и уважения к своей маме и всем матерям, чья жизнь была опалена войной «Вот опять ты мне вспомнилась, мама…» Оно является ярким примером выражения глубоких эмоций, связанных с матерью и войной. Символично, что всю глубину материнской любви к сыновьям, силу тревоги за их судьбу, но то же время воплощение стойкости и надежды, когда по дорогам войны шли на фронт эшелоны с бойцами, то поэту видится:
как скульптуры из ветра и стали,
на откосах железных путей
днем и ночью бессменно стояли
батальоны седых матерей.
Что ж, на Руси издревле так повелось провожать на сечу сыновей. В этом стихотворении поэт точно показывает губительное влияние войны на сердца и души матерей:
Все стволы, что по русским стреляли,
все осколки чужих батарей
неизменно в тебя попадали,
застревали в одежде твоей.
Ты заштопала их, моя мама,
но они всё равно мне видны,
эти грубые длинные шрамы ―
беспощадные метки войны…
В заключительных строках поэт сравнивает образ матери с образом Родины: «ты одна у меня, как Россия,// милосердная русская мать» и этим подчеркивает их кровное единство и неделимость.
Думается, всё же лучшее стихотворение о женщинах Смеляков написал в том же году, называется оно «Милые красавицы России» и является глубоким размышлением о роли женщин в российском обществе в период войны. Напрасно мы его редко вспоминаем, и очень жаль, что его нет в школьной программе. А это история наших родителей, для нынешнего молодого поколения – история их пращуров. Вот оно:
В буре электрического света
умирает юная Джульетта.
Праздничные ярусы и ложи
голосок Офелии тревожит.
В золотых и темно-синих блестках
Золушка танцует на подмостках.
Наши сестры в полутемном зале,
мы о вас еще не написали.
В блиндажах подземных, а не в сказке
Наши жены примеряли каски.
Не в садах Перро, а на Урале
вы золою землю удобряли.
На носилках длинных под навесом
умирали русские принцессы.
Возле, в государственной печали,
тихо пулеметчики стояли.
Сняли вы бушлаты и шинели,
старенькие туфельки надели.
Мы еще оденем вас шелками,
плечи вам согреем соболями.
Мы построим вам дворцы большие,
милые красавицы России.
Мы о вас напишем сочиненья,
полные любви и удивленья.
Но ведь уже это стихотворение полно «любви и удивленья». Уже само название стихотворения полно нежности к женщинам России, только чувствуя сильную любовь к ним обращаются со словами «милая», «красавица»… А сколько в нём нежных и ласковых строк, и сколько трагической светлой печали, показывающей страдания и мужество советских женщин, их готовность к защите своего Отечества.
Через все испытания вместе с мужчинами прошли женщины России. Думается, что несмотря на лиризм стихотворения, это величественный гимн советской женщине.
Примечательно, что тогда же (окончательная редакция в 1966 году) Смеляков пишет стихотворение «Русский язык», в котором выражает гордость за родное слово, его красоту, богатство и глубокие корни языка, но вместе с тем и тревогу, озабоченность за его судьбу. Поэт пишет, что язык есть творчество народа, свою лепту в него внесли: «рязанские женщины пели,// роняя, как жемчуг, слова» и «у полной нетронутой чарки,// как раненый сокол, ямщик», а ещё язык «забрал у Кольцова колечко,// у Курбского занял кольцо». И прадеды наши «на мельнице русской смололи// заезжий татарский язык», да «взяли немецкого малость,// хотя бы и больше могли».
Смеляков подчёркивает сложный исторический путь русского языка, на котором он: «в кострах староверов горел,// стирался в бадьях и корытах», «писался и черной лучиной,// и белым лебяжьим пером». Но свято надо помнить, что:
… выше цены и расценки ―
в году сорок первом, потом
писался в немецком застенке
на слабой известке гвоздем.
Может быть, память подводит, но помнится мне, что этим и заканчивался первоначальный текст стихотворения, а в шестидесятые годы появилась ещё одна строфа:
Владыки и те исчезали
мгновенно и наверняка,
когда невзначай посягали
на русскую суть языка.
Вероятнее всего она указывает на падение Хрущёва и несостоявшуюся реформу русского языка, намечавшеюся в годы его правления. Среди многих вредных реформ Хрущёва, почему-то стыдливо не упоминаем реформу, нанесшую неисправимый вред, вследствие которой снизился уровень духовности и нравственности мировоззрения молодёжи, сталинской системы среднего образования.
Смеляков глубоко интересовался российской историей и культурой, он, несомненно, витязь русскомыслия, был участником так называемой «Русской партии» в Союзе писателей СССР. Всё его творчество направлено на сохранение связи веков русской истории, утверждающее, что мы не «Иваны, не помнящие своего родства», что мы должны помнить, гордиться героической историей русского народа и приумножать её. Он выступал против преуменьшения роли русского народа в истории России и политики вытеснения русских народных традиций и обычаев из жизни общества, признавал права других народов на свои национальные идеи.
Он постоянно тянулся «к истокам// Своей российской старины». Как, по его мнению, надо относиться к ней, Смеляков выразил в кратком, но ёмком по содержанию четверостишии на книге историка С. Соловьёва «История России»:
История не терпит суесловья,
трудна её народная стезя.
Её страницы, залитые кровью,
нельзя любить безумною любовью
и не любить без памяти нельзя
Да, к истории надо относиться бережно, с уважением к прошедшему бытию, ибо она не прощает ошибок ни в настоящем, ни в будущем. В стихотворении «Кресло» он вспоминает, как во время одного из приёмов вместе с Владимиром Солоухиным зашли в опочивальню Ивана Грозного, рядом с кроватью увидели кресло. Нахлынули воспоминания о том времени и, как пишет поэт:
И я тогда, как все поэты,
мгновенно, безрассудно смел,
по хулиганству в кресло это,
как бы играючи, присел.
…………………………..
И молния веков, блистая,
меня презрительно прожгла.
Я сразу умер и очнулся
в опочивальне этой, там…
………………………………
Урока мне хватило с лишком,
не описать, не объяснить.
Куда ты вздумал лезть, мальчишка?
Над кем решился подшутить?
Что ж, его представление об исторических личностях – удивительно точны. Особенно это ярко выражено в стихотворении «Пётр и Алексей». Во внешнем образе Петра только две детали: «неподвижно бледнеют щеки», что указывает на его сильный гнев, и «рука лежит на столе»… Но она несёт мощную смысловую нагрузку, ибо через неё поэт даёт характеристику Петру: ею он «миловал и карал, управлял всей Россией, плечи женские обнимал и осаживал коней». Потому она у него «по-крестьянски широка, в поцелуях, в слезах, в ожогах…»
Всего в одной строке вся жизнь Петра: «День — в чертогах, а год — в дорогах…» и ему для развития России «молодые нужны (…) души, бомбардиры и трубачи». А вот его наследник, «слабостный Алексей», в котором «до муки через чресла его жены, и усмешка, и руки, неумело повторены»:
До отчаянья ненавидит
все, чем ныне страна живёт.
………………………………
…утоляет себя свечами,
любит благовест и елей.
Тайным мыслям подвержен слишком,
тих и косен до дурноты.
«Начётчик и кликуша» «слова вымолвить не умеет» стоит перед Петром, «сжав безвольно свой узкий рот», «знает (…) этот день для него последний — не помилуют, не простят».
И Пётр думает:
«На кого ты пошел, мальчишка,
с кем тягаться задумал ты?
…………………………….
Но, до боли души тоскуя,
отправляя тебя в тюрьму,
по-отцовски не поцелую,
на прощанье не обниму.
Рот твой слабый и лоб твой белый
надо будет скорей забыть.
Ох, нелегкое это дело —
самодержцем российским быть!..»
Кто-то может сказать, что это вечная проблема «отцы и дети». Нет, в этом противостоянии отца и сына поэт видит борьбу новой, передовой, зовущей в будущее тяжёлой доли Петра и желания Алексея и иже с ним тихо влачить жизнь по старинке без волнений и тревог, полагаясь на то, «куда кривая вывезет». История определила, кто прав, и поэт склоняется перед памятником Петру: «Молча скачет державный гений// по земле — из конца в конец».
Как в этом, так и других стихотворениях, посвящённых осмысливанию роли и деятельности исторических личностей: от Ивана Калиты до Пушкина, Лермонтова, Есенина, Маяковского, Гагарина, да и Меньшикова, Смеляков стремится «уточнить», высветить тот или иной факт или событие. Образы их созданные поэтом получают новое значение, часто отличные от привычных, бытующих в обществе. Это проявилось и в указанном выше стихотворении «На главной площади страны…» о Сталине, и это чувствуется в стихотворении «Ленин» («Мне кажется, что я не в зале…»)
В 1951 году Смеляков в кругу поэтов на своей квартире с обычной для него прямотой высказал своё отношение к вождям Страны Советов так: ««Странное дело! О Ленине я могу писать стихи, а о Сталине не получается. Я его уважаю, конечно, но не люблю». Кто-то из присутствующих сообщил в органы, и Смеляков на 25 лет отправился в лагерь, в Инту (правда, «до двадцатого до съезда», как писал он впоследствии).
Что было то, то было. А в 1949 году он написал стихотворение «Ленин». В этих восьми строфах, в которых переплетены исторические и личные темы, осмыслена роль и влияние Ленина на сознание и деятельность борцов за социальную справедливость. В нём показан бурный и стремительный дух эпохи: «прямо на площадь, как в душу,// железный идёт броневик», «красные январские костры», «знамёна великих сражений,// пожары гражданской войны…»
Вдумайся читатель: лирический герой стихотворения, «отважный, худой, бородатый —// гроза петербургских господ», один из тех, кто слушал речь Ильича на Финляндском вокзале «вместе с окопным солдатом// на Зимний тащит пулемёт». Потому что голос Ленина «в сердце проник» и пробудил совесть, которая приказала идти, куда Ленин послал. В сердце и душу лирического героя Ленин, стоящий на трибуне, вошёл «как смысл человечества». Впрочем, и сегодня для всех свободомыслящих, остро чувствующих боль другого Ленин является смыслом человечества.
Вдохновлённый словами Ильича, его непоколебимой уверенности в правоте и успехе борьбы против «своры псов палачей» лирический герой, как и миллионы рабочих, солдат, и крестьян, заявляет:
Я в грозных рядах растворяюсь,
я ветром победы дышу
и, с митинга в бой отправляясь,
восторженно шапкой машу.
Да все они были едины в своём стремлении свергнуть гнёт «вампиров, дармоедов, тунеядцев, паразитов, тиранов, убийц, угля и стали королей», как пелось в полном тексте пролетарского гимна «Интернационал\», и в этом единстве была их сила и непобедимость. Именно этого единства и солидарности не хватает у нынешней оппозиции. Завершает Смеляков стихотворение всеобщим трауром после смерти вождя:
Ослепли глаза от мороза,
ослабли от туч снеговых.
и ваши, товарищи, слёзы
в глазах застывают моих…
В этих четырёх строках поэт словами «ваши, товарищи, слёзы// в глазах застывают моих…» показал всю глубину не только личного, но и коллективного горя от утраты вождя и потерянных товарищей в боях за власть Советов. Первые две строки несмотря на трудности указывают, что люди будут стойки в борьбе за рабочее дело.
В поэзии Смелякова много произведений воспевающих трудовой и ратный подвиг советских людей в годы строительства социализма и защиты Отечества от иноземных захватчиков. О всех их невозможно написать в короткой статье. Остановлюсь лишь на некоторых, кои с юности покорили меня и не забываются.
В стихотворении «Рязанские Мараты» Смеляков воссоздаёт противоречивую эпоху двадцатых годов, «когда стихала и кипела// похлебка классовой борьбы». В нём он простых борцов за социализм представляет идеалом смелости и убеждённости в правоте своего дела и ради великих идей готовых идти даже на смерть. Да «с беспощадностью предельной// (они) ломали жизнь на новый лад»:
Не колебались вы нимало.
За ваши подвиги страна
вам ― равной мерой ― выдавала
выговора и ордена.
И гибли вы не в серной ванне,
не от надушенной руки.
Крещенской ночью в черной бане
вас убивали кулаки.
Это же стихотворение поднимает вечные нравственные вопросы о цене революции и других насильственных изменений в жизни человека.
Смеляков жил в эпоху, когда советские люди жили устремлённостью в будущее, когда «жили и трудно, и гордо», но всё оценивалось по труду, как писал он в стихотворение «Моё поколение», «И слово трудом достается,// и слава добыта трудом». Поэт с гордостью заявляет, и так мог сказать каждый из поколения:
Я строил окопы и доты,
железо и камень тесал,
и сам я от этой работы
железным и каменным стал.
……………………………..
Я стал не большим, а огромным ―
попробуй тягаться со мной!
Как Башни Терпения, домны
стоят за моею спиной.
Стихотворение – настоящий гимн трудолюбию, и, хотя, оно написано в 1947 году, но словами:
Я начал ― векам в назиданье ―
на поле вчерашней войны
торжественный день созиданья,
строительный праздник, страны
говорит о великом подвиге советского народа, в тяжелейших условиях, в окружении империалистических хищников начавшим и построившим великое государство свободного труда, государства, где человек проходил, «как хозяин необъятной Родины своей» (В.И. Лебедев-Кумач)
Думается одним из лучших стихотворений о защитниках Отечества с западноевропейским фашизмом во главе с нацистской Германией является стихотворение Смелякова «Судья». В нём поэт философски размышляет о войне, жертвах, справедливости.
Сколько таких мальчиков из городов и весей Союза было похоронено «с пробитой пулей головы» в «в больших торжественных могилах на взятых высотах». А сколько осталось не погребённых на оставленных высотах и низинах страны? И мы все в вечном долгу перед ними, и надо, чтобы и наши потомки в веках осознавали свой долг перед ними.
Смеляков справедливо размышляет:
И если, правда, будет время,
когда людей на Страшный суд
из всех земель, с грехами всеми
трикратно трубы призовут, ―
предстанет за столом судейским
не бог с туманной бородой,
а паренек красноармейский
пред потрясенного толпой,
держа в своей ладони правой,
помятой немцами в бою,
не символы небесной славы,
а землю русскую, свою.
Он всё увидит, этот мальчик,
и ни йоты не простит,
но лесть ― от правды,
боль ― от фальши
и гнев ― от злобы отличит.
Но и для нас, живых, во всех наших поступках и думах «судья в истлевшей гимнастерке», «с пятном кровавым на груди» есть вечный, суровый судья. С лишком дорогую цену заплатили наши отцы и деды за нашу жизнь.
После смерти Смелякова были опубликованы два его стихотворения. Стихотворения, которые мог написать только он, повторюсь, потому что «Ежели поэты врут, больше жить не можно» было его правилом. И он не мог жить, не рассказав всю правду о своей эпохе. Революция и строительство нового общественного строя – действия сложные и крайне противоречивые. И в их творении участвуют люди разные по характеру и нравственности. К сожалению, были и такие, о которых он написал стихотворение «Жидовка». Впервые оно было опубликовано в 1987 году в журнале «Новый мир» под названием «Курсистка».
История помнит «фанатичных чекисток в кожанке с револьвером на боку, не умеющих «ни стирать, ни рожать», а только допрашивать и расстреливать… Многие из них при царизме прошли: «Казематы жандармского сыска, // Пересылки огромной страны». Они люто ненавидели своих врагов и всюду их искали, зачастую не там, где надо.
О, какой вой подняли «дети ХХ съезда» после публикации этого стихотворения, ибо эта правда для них страшнее, чем ладан для чёрта. Чёткий анализ этого стихотворения даёт Пётр Ткаченко в статье «Ежели поэты врут, больше жить не можно». Он считает, что Смеляков объединил в нём четыре сюжета.
В первом сюжете она предстаёт «комиссаркой гражданской войны», беспощадной чекисткой, знающей «лишь одно революции дело», у которой «никому никаких снисхождений никогда … не найти». Страна переходила к мирной жизни, но ретивая революционерка продолжала всё то же своё «революции дело», когда необходимость в нём отпала. Её отправляют в отставку.
Но, когда началось обострение классовой борьбы её после «почётной отставки», вновь приглашают в репрессивный наркомат, где она «простодушно, как малые дети, (…) допрашивать станет людей». И это второй сюжет стихотворения.
Ткаченко пишет: «Что-то окончательно переломилось, наступала реставрация и время термидора с неизбежным ответом ретивых революционеров за свои преступления. Таков закон всякой революции». И над ней тоже совершается «по скорому суд», и её «под конвоем по советской земле повезут». (…) «В полутёмных дощатых бараках// Проживёшь ты четырнадцать лет», – пишет поэт. Это третий сюжет.
А четвёртый сюжет этого стихотворения – пенсия: «И старухе, совсем остролицей, // Сохранившей безжалостный взгляд, // В подобревшее лоно столицы// Напоследок вернуться велят».
И Ткаченко приводит к верному выводу: «Это стихотворение Ярослава Смелякова тем и уникально, что в нём даётся общая, но точная картина того, что происходило в действительности, и что оставалось, да и всё ещё остаётся заслонённым идеологической догматикой, теперь уже новой, «либерально-демократической».
Но «дети Арбата» обвинили Смелякова в антисемитизме, чем он никогда не страдал, ибо «дружил со Светловым, Антокольским, Фридом и Дунским, переводил с идиша. Но жестко прохаживался по подобным фанатичкам, которых не меняла ни кровь погибших по их вине, ни их собственная судьба, изломанная лагерями» (Татьяна Литвинова).
Смеляков любил Маяковского. Он мужественно и бесстрашно защищал его. Чего только стоит публикация его стихотворения, посвящённого Маяковскому «Ты себя под Лениным чистил», в альманахе «Поэзия» (№ 10, 1973), в котором поэт со всей беспощадностью обличил травителей и убийц поэта (П. Ткаченко).
Станислав Куняев вспоминал: это стихотворение о смерти Маяковского —«о еврейских дамочках полусвета, о «лилях» и «осях», о «брехобриках», о «проститутках с осиным станом», которые, «по ночам собираясь, пили золотистую кровь поэта». (…)
«Какой шабаш поднялся после его публикации! Как же! Смеляков замахнулся на святая святых — на нашу касту! Симонов бегал в ЦК и требовал наказания виновных, утверждал, что стихи написаны Ярославом Смеляковым в невменяемом состоянии, что автор сам был против их публикации, что они были опубликованы помимо его воли. Борис Слуцкий звонил вдове поэта Татьяне Стрешневой и угрожал, что она не получит больше ни строчки переводов, что все "порядочные люди отшатнутся от нее", что копейки больше нигде не заработает… Хорошо еще, что у Вадима Кузнецова, опубликовавшего стихотворенье в альманахе "Поэзия", сохранилась верстка стихотворения, завизированная Смеляковым. А сам поэт к тому времени был уже недоступен для гнева ничего не забывших и ничему не научившихся поклонников бриковского салона — он уже спал вечным сном под каменной плитой Новодевичьего кладбища».
И Пётр Ткаченко приходит к выводу: «…как конфликт Владимира Маяковского, так и конфликт самого Ярослава Смелякова проходил не по дилемме “поэт и власть”, а по совсем иным параметрам – между поэтом и той окололитературной тусовкой, которая имела совсем иные виды и на русскую поэзию, и на историю, и на судьбу России… И которая имела большую силу влияния на общественное сознание». К сожалению, её влияние ныне ещё сильней.
Ярослав Смеляков прожил большую и сложную жизнь, жизнь величественную и трагическую, «своей весны огни навеки в душе сохранив». Возможно, и потому, что в 1940 году написал стихотворение, которое и сегодня волнует души романтиков, влюблённых в жизнь. Это его бессмертное стихотворение «Если я заболею, к врачам обращаться не стану»:
Если я заболею,
к врачам обращаться не стану,
Обращаюсь к друзьям
(не сочтите, что это в бреду):
постелите мне степь,
занавесьте мне окна туманом,
в изголовье поставьте
ночную звезду.
Я ходил напролом.
Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня в справедливых боях,
забинтуйте мне голову
горной дорогой
и укройте меня
одеялом
в осенних цветах.
Порошков или капель — не надо.
Пусть в стакане сияют лучи.
Жаркий ветер пустынь, серебро водопада —
Вот чем стоит лечить.
От морей и от гор
так и веет веками,
как посмотришь, почувствуешь:
вечно живем.
Не облатками белыми
путь мой усеян, а облаками.
Не больничным от вас ухожу коридором,
а Млечным Путем.
Он не ушёл Млечным Путём, он вечно живёт в наших сердцах, а его поэзия сияет и будет не только вечно сиять бриллиантом в сокровищнице советской русской литературы, но и «быть призывом гордым к свободе, к свету» (М. Горький).
Иван Стефанович БОРТНИКОВ, публицист, г. Ленинград, ноябрь 2025 г.
