День в истории. К 130-летию Михаила Михайловича Бахтина (1895—1975)

Громадный хохот Рабле, данный через винное и колбасное изобилие, через тугие сгустки аллегорий и сказочной фантазии; аптекарь, иронизировавший над смертью, и выламывавшийся из ряда тогдашних времён, поскольку ориентирован на вечность – запустивший карнавал, который так пристрастно, нюансировано и подробно исследовал М. Бахтин.

Идея диалога, как центральная, раскрывающаяся через анализ творений Достоевского, рассмотренных, как полифония.

Бахтин заметил, что гуманитарная мысль всегда работает с чужими мыслями: печальная двойственность, что не мешает бурно пульсировать ей, гуманитарной.

Бытие есть событие, которое невозможно без поступка и субъекта: можно ли предмет отделить от своей функции?

Считая, что слово наиболее индивидуально в романном варианте, Бахтин не объяснял, почему так считает: чем слово поэзии хуже?

А рассказа, концентрирующего порой столько художественной силы, сколько многим романам не снилось?

Симфония, интерсубъективность, плюрализм, многополярность…

Жонглируемые, блестят на солнце словесного эксперимента слова.

…интересно, как в Бахтин-центре в Шеффилдском университете трактуют суммы его идей, доносимые через тексты, центром которых воспринимается именно неповторимая стилистика.

Просто не умел писать романов…

Краеугольность стилистики, своеобразно выгнутой и играющей оттенками слов, подхватил Гачев.

«Философией поступка» Бахтин начинал разработку собственной феноменологии; тень Достоевского морщилась скептически: сплошное умножение сущностей, бесконечная жажда затупить бритву Оккама.

…многодетная семья, Вильно, Одесса, банковский служащий, ни о каких феноменологиях не слыхавший.

Бахтин учится много, формирует свой круг, арестовывается, конечно; в Мордовии работает, изучает теорию литературы… настолько отличную от теории жизни.

Рационализм считает предрассудком, сущность полагает возможным постичь только благодаря интуиции; смеховую культуру и карнавал воспринимает своими.

Сама жизнь играет, опровергая любой догматизм.

Памятник в Саранске – тонкий, изысканный…

И разносится надо всем: грандиозный хохот Рабле; хохот надо всем человечеством – включая Бахтина.

Доживал в нищете и забвенье, сложный исследователь сложного литературного космоса, доживал в дебрях ненужности собственной – пока В. Кожинов не вернул его читателю-постигателю смыслов: а труды Бахтина требуют изрядной читательской культуры.

Кожинов вернул, добился издания книг о Рабле и Достоевского, нового звучания карнавала Бахтина, тончайшего, вместе – густо-мясного стилиста.

Он, в сущности, не литературовед, но писатель, пишущий о литературе, и язык его работает двойственно: на земных, плотных оборотах словесной плоти, и в дымке жемчужной не земных парений.

Литература ведь имеет надмирный источник – правда, М. Бахтин?

Диалог – сделать центром идей, анализируя захлёбывающуюся полифонию Достоевского, где всё наползает друг на друга: трагедия, канцеляризмы, нищета, бредовые идеи, лабиринты, свет…

По метафизически-хрустальным ступеням религиозной философии русской диалог, как полноправный персонаж, поднимается к идее соборности, а бытие – сложно расплывчатый, колышущийся космос, - трактуется, как событие.

Предмет – жёсткое слово, не подразумевающее никакой одушевлённости – выражается Бахтиным, как событие, какое невозможно без поступка и человека-субъекта.

Есть некоторая условность в построениях Бахтина: ведь он работает с абстракциями, учитывая и вообще-то альтернативный характер литературы, стремящейся заменить собой действительность.

Однако – вне конкретики событий существуют лишь пустые возможности: плавно растворяющиеся в неосуществлённом пространстве.

Иррациональное в своей философии Бахтин обосновывает посредством эстетических формул.

Он познал арест – по болезни был освобождён под домашний.

По окончании ссылки, из-за запрета проживать в крупных городах устроился в Мордовский государственный педагогический институт, однако, и из Саранска был вынужден уехать, жил на станции Савёлово, где работал школьным учителем.

Таков раблезианский карнавал его жизни: смешавший пытку бытием и пир духовный, интеллектуальное вечное празднество.

Всё же он оказывается в Москве, где защищает диссертацию на тему «Рабле в истории реализма»…

В Саранск вернувшись, постепенно погружается в прижизненное забвенье – откуда и извлекает его Кожинов, сильно испытавший влияние идей Бахтина.

Он разрабатывал собственную философию: особое место в ней занимает исследование «смеховой культуры»: карнавал приобретает метафизические оттенки.

Представляете хохот Гаргантюа? А Пантагрюэля?

Серьёзность, сиречь официальность, убираются, как косный догматизм: сама жизнь играет сольную партию.

Она играет её людьми, становящимися персонажами, и персонажами, отчасти похожими на людей.

Для него – событие: понятие, связанное с лучевидным пучком ассоциаций: изменение – через демонстрацию самого себя – обновление, перелом, одновременно – и кризис и возрождение.

Бытие без отчуждения – вот что такое карнавал.

Роман, специфику его слова, Бахтин почитал главным сгустком своеобразия.

Многостильность, и даже разноречивость романа исследователь полагал основой оного: да здравствует сложность!

Ибо язык романа – должен быть своеобразной суммой языков, как сам роман является специфической суммой сумм.

Вместе – едва ли поэзию ставя ниже – Бахтин сопоставлял романное и поэтическое слово.

Мир поэзии, освещаемый единым и бесспорным словом!

Особое его восприятие эстетики: ибо эстетическое должно быть принято в ассоциативной связи с общечеловеческим в культуре…

Кажется, внешние события жизни не слишком заботили Бахтина, словно растворявшегося в океаническом расплаве-растворе культуры…

Внешнее слишком сиюминутно, чтобы воспринимать его всерьёз: и Бахтин, работая с вечностью, словно изучал её – на примерах отправленных ей текстов…

Александр БАЛТИН

Источник: «Русская народная линия»

***

Рисунок Ю. Селивёрстова, серия портретов «Из русской думы»