День в истории. 130 лет со дня рождения русского советского писателя Фёдора Панфёрова
Фёдор Панфёров, 130-летие со дня рождения которого приходится на 2 октября, ныне порядком подзабыт. А ведь было время, когда он являлся одним из флагманов советской литературы: его книги издавались огромными тиражами, его уважали, ценили, любили, на государственном уровне оценивались его заслуги…
Советское государство писателя-коммуниста, многолетнего главного редактора журнала «Октябрь», депутата Верховных Советов СССР и РСФСР ценило высоко: он дважды удостаивался Сталинской премии, трижды награждался орденом Трудового Красного Знамени, а также орденами Красной Звезды и Отечественной войны II степени.
Провожая же Фёдора Ивановича в сентябре 1960 года в последний путь на Новодевичьем кладбище, государство отдало ему все официальные почести: в почётном карауле у гроба мастера стояли члены Президиума ЦК КПСС и Советского правительства. Искренней грустью в сердцах советских граждан отозвался тогда уход из жизни этого большого писателя.
Большинство из тех, кто его знал, с ним общался и работал, кто благодаря участию и помощи Фёдора Ивановича становился на путь профессионального литератора, отмечали его исключительную партийность как главное свойство творческого дарования, движущую и направляющую силу писательского поиска и воистину безграничную веру в коммунистические идеалы. Он был действительно страстным и неутомимым борцом за коммунизм, художником и гражданином с ярко выраженной партийной позицией. И позицию эту отстаивал он всегда решительно, бескомпромиссно, не представляя себе даже саму возможность поступиться ею. Понятие партийности советской литературы было для него основополагающим. Собственно, иначе быть и не могло, ведь с большевистской партией он неразрывно был связан с молодых лет — с того времени, как начал осознанную и самостоятельную жизнь, успев окончить Вольскую учительскую семинарию и увидеть истинное лицо эсеров и меньшевиков — всех, кто лишь на словах ратовал за народные чаяния и интересы.
В автобиографической повести «Родное прошлое», увидевшей свет незадолго до ухода автора из жизни, Панфёров вспоминал об истоках своей партийности: «В тысяча девятьсот девятнадцатом году мы из Саратова на VIII съезд партии ехали восемнадцать дней: то не хватало топлива для паровоза, то вдруг машинисты уходили в деревню и гуляли там день-два, то вдруг начинали гореть буксы… Тревожила и другая опасность — в Тамбове «гуляла» банда Антонова.
Но вот и Москва… Грустная Москва, нищая Москва, промёрзшая Москва…
Кремль.
На его башнях ещё красуются золотые орлы.
Мы входим к круглый Колонный зал. До открытия съезда ещё около часа. По мандатам выдают книги. Жадно забираем всё, что можно. Затем через окно смотрим на кремлёвскую площадь и ждём — скоро придёт Владимир Ильич Ленин.
Увидеть Владимира Ильича собственными глазами — какая это радость!
Ведь мы, молодые большевики, до сих пор не видели его, хотя жадно читали, изучали его статьи, а его книги «Пролетарская революция и ренегат Каутский», «Государство и революция» являлись нашими путеводителями в сложной, ещё неведомой практической деятельности становления нового государства…
Я внимательно слушаю Владимира Ильича, и мне кажется, он высказывает мои мысли». Так, в двадцатитрёхлетнем возрасте, будучи секретарём Вольского укома РКП(б), Панфёров всё сильнее приобщался к партии: так он постигал азы политической борьбы, так укреплялось его доверие к Советской власти. Она для него — крестьянского сына из многодетной семьи — была в полной мере родной. С ней он и связывал своё будущее. К тому времени у него уже имелся, пускай и незначительный, но всё же писательский опыт: в июне 1918 года в саратовском журнале «Горнило» напечатали его первый рассказ «Перед расстрелом», о мужестве коммунаров, готовых жертвовать жизнью за победу революции. Фактически и политическая, и литературная биография у Фёдора Панфёрова складывалась неразделимо.
В 1919 году в саратовском журнале «Коммунистический путь» молодой партийный работник под романтическим псевдонимом Марк Солнцев помещает небольшую документально-публицистическую повесть «Сысуевская республика», в которой показывает первые революционные преобразования в приволжской деревне.
«Радости у меня было — океан», — вспоминал писатель, рассказывая, как впервые увидел эту повесть в журнале, заглянув ненароком в ходе очередной поездки по уезду в одну из сельских библиотек. «Так началась моя литературная деятельность. И, конечно, передо мной встал основной вопрос — о путях развития многомиллионного крестьянского населения». Это и был подход к той генеральной теме о колхозном строительстве, не освещавшейся до того времени в отечественной литературе и ставшей определяющей в его творчестве.
Приобщение к этой теме, над которой начали работать и другие писатели, привело Панфёрова в «село на крутом, высоком берегу Волги, напоминающее орлиное гнездо», — Широкий Буерак. Там ему повстречались Степан Огнев и Давыд Панов, «зачинатели новой жизни», сколотившие из нескольких семей артель и под «улюлюканье богатеев» принявшиеся «на себе, на коровах пахать землю, отведённую им обществом, под названием «Бруски». Пришлось им туго: «мучились, маялись, но держались, веря в светлое». И оно пришло. «Советская власть дала артели трактор, жатку, молотилку, и, казалось, до этого незначительная сила на селе — артель сразу выросла, стала ведущей, расколола широкобуераковцев». Обо всём этом он и поведал в рассказе «Огневцы», напечатанном издательством «Московский рабочий», отмеченном премией. На его основе, а чуть позже и на материале одноимённой повести, стала завязываться работа над главным произведением — романом «Бруски».
Премия за этот рассказ вдохновила писателя. Вскоре написанную, «используя свои жизненные наблюдения», повесть он отнесёт в литературный отдел ОГИЗа, которым руководил тогда Дмитрий Фурманов. Именно Дмитрий Андреевич и станет, по меткому выражению советского литературоведа В. Сурганова, «повивальной бабкой» романа «Бруски». Он сумеет разглядеть силу и даровитость начинающего художника, увидев в нём талант первооткрывателя огромной темы социалистического преобразования русской деревни. Эта встреча станет для Панфёрова действительно судьбоносной и значимой. Д. Фурманов поспособствует и его знакомству с произведениями отечественной и мировой литературы, посвящёнными крестьянской тематике, развернув её, по словам самого Фёдора Ивановича, «на весь мир».
Над романом «Бруски» Панфёров начал работать в 1926 году. Через два года четырёхтысячным тиражом издательство «Московский рабочий» выпустило первую книгу этого произведения, работу над которым писатель продолжал на протяжении более чем десятилетия. А по некоторым эпизодам и направлениям, сокращением отдельных персонажей, над самим языком повествования работа писателя продолжалась едва ли не до конца его жизни.
Первая книга «Брусков» была замечена. И не только рядовым читателем. На страницах «Правды» высоко её оценил нарком просвещения А.В. Луначарский, назвав «реляцией», то есть своего рода донесением с деревенского фронта середины 1920-х годов. Также он отметил, что роман доступен для изучения сути происходивших на селе событий, да и вообще «Панфёров вытекает из Фурманова».
Появившиеся практически в одно время с первой книгой «Тихого Дона» М. Шолохова «Бруски» были явно нерядовым событием в развитии молодой послеоктябрьской прозы. Уже тогда, при том что просматривалась некоторая публицистичность повествования, стала понятным вся грандиозность писательского замысла. Панфёров удачно находил наиболее острые, драматические жизненные ситуации, заставлявшие читателя сопереживать героям романа.
Со временем в последующих книгах «Брусков» накал событий стал нарастать, хотя, в целом, произведение всё же не стоит рассматривать как развивающееся динамично от конфликта к конфликту по нарастающей. Роман, пожалуй, не наделён какой-то последовательной стройностью. Действие в нём развивается неровно: порою бурно, местами — однотипно, без существенных событийных потрясений и накала эмоциональной составляющей. И всё же в этом широчайшем художественном полотне присутствуют необычайно сильные по значимости и размаху сцены: пьяный всемужицкий загул, открывающий третью книгу, зверская кулацкая расправа с коммунистами и сельсоветовцами при Полдомасовском мятеже, страшные картины голода, вызванного недородом 1932 года и изводившего в следующем, 1933 году целые деревни.
Характерной особенностью этих эпизодов является их доподлинная достоверность. Важно в этой связи с этим отметить и партийно-гражданскую позицию писателя. По свидетельству Павла Артамоновича Козловского, благодаря которому ещё в 1924 году в «Крестьянской газете» появилась статья «Козловская республика» и ставшего прототипом при создании образа одного из ключевых героев романа — Кирилла Ждаркина, Фёдор Иванович, сопереживая голодающим, приехав по его срочному вызову в один из бедствующих районов Курской области, тотчас забил тревогу. Были подняты на ноги председатели колхозов и областные власти, в результате чего и курянам, а затем и крестьянам Тамбовщины была оказана действенная помощь.
Такую обострённую позицию коммуниста, не позволявшую допускать даже мысли о том, что можно пройти мимо чужой проблемы, беды, не подав руки помощи, Панфёров пронесёт через всю свою жизнь. Несметное количество раз будет он выступать в защиту тех или иных территорий, коллективов, конкретных людей, их ощутимых дел и начинаний. Он, по воспоминаниям того же П. Козловского, «просто не мог спокойно жить, если долго не бывал на колхозных полях, не любовался молодыми всходами, не беседовал с колхозниками, не вникал в артельные дела, не ломал голову над тем, как бы выискать ещё что-то, что повысило бы рентабельность хозяйства». Вмешиваться в жизнь, помогая тем самым её перестраивать и улучшать, было его житейским правилом.
И при этом Панфёров всегда имел собственное мнение. Он не терпел фальши, не умел поддакивать, перед кем-то заискивать, кого-то в чём-то переубеждать. Сам же с чужим мнением соглашался лишь тогда, когда аргументация имела под собой реальную почву. Не воспринимал Фёдор Иванович также пустую болтовню и прожектёрство. Он умел смотреть пристально, вдумчиво, знал, как прощупать жизнь своими руками. Этому пытался учить окружающих. Товарищи писателя не раз обращали внимание на собственноручно написанный им девиз, одно время висевший над его письменным столом: «Руку разбей, а двери открой!». И так было во всём. Панфёров был готов идти в самую гущу. Шёл и вёл за собой других…
«Бруски» читатель принял и полюбил сразу. Способствовал этому и выход их массовым тиражом в «Роман-газете». Секрет же читательского доброго отношения заключался в первую очередь в новаторстве писательского замысла. «Заслуга Панфёрова, — писал Александр Серафимович, ознакомившийся с первым томом романа, — большая заслуга — он первый дал картину перелома жизни крестьянина-единоличника…» По сути, он мастерски показал столкновение нового мира, современной деревни, зародившегося в ней коллективного хозяйства, во главе которого становится Степан Огнев, с миром старым, отжившим своё, но цепко держащемся ещё на плаву за счёт хитрости и коварства таких, как Чухляв и Плакущев. И Огнев борется с ними не только как бедняк с кулаками, но и как новый человек русской деревни, как пришедший на землю культурный хозяин, искренне стремящийся к коренным преобразованиям в её отсталой среде.
Но конфликт развивается не так однозначно, не только на фоне простейшего, прямолинейного противостояния между бедняками и кулаками как двумя противоположными полюсами. Со счетов никак нельзя сбрасывать и середняков. Так писатель преподносит нам столкновение Огнева и Ждаркина — середняка, демобилизованного красноармейца, сторонника ведения индивидуального хозяйства. Процесс его духовного, нравственного, политического перерождения будет долгим и непростым. Ему Панфёров доверит пройти ложной дорогой отчуждения от «коммунщиков» до конца, до того дня, когда не только по достатку, но и по образу мышления он сравняется с широкобуеракскими кулаками. Но и его приход в коммуну был также неизбежным. Не минует его и сознательный конфликт с Огневым.
И Панфёров, со всей присущей ему публицистичностью, не пожалеет красок, рисуя это драматичное расхождение двух руководителей-партийцев, по-разному видевших процесс развития коммуны. В конечном итоге, после ряда неудач и сгибающего его паралича, Огнев, опиравшийся главным образом на революционный энтузиазм и идейную сознательность крестьян, вошедших в артель, окончательно сходит с протоптанной, пускай и не совсем удачно, дороги. Кирилл Ждаркин, сменивший его у штурвала коммуны, убеждённо выдвигает во главу угла принцип материальной заинтересованности. В то же время и его не покидают сомнения: он размышляет над тем, как не разбудить в людях инстинкт накопительства, как не допустить скатывания к дню вчерашнему.
Ждаркин смело экспериментирует и главное видит в том, чтобы поменять само сознание крестьян. В целом же перед нами предстаёт личность волевая, незаурядная, способная решительно мыслить и действовать. Присутствует в нём и сугубо мужицкая, коренная сила русского человека, ведущая его порой по непредсказуемым, балансирующим на грани дозволенного дорогам. Это проявляется и в уличном кулачном побоище, и в его любовной страсти, и в затеянном им пьяном загуле всей округи с дерзким и каким-то грустным призывом: «Пей, гуляй — однова живём!..»
Но силу буйную он способен и останавливать. Способен Ждаркин оценить себя и достаточно критично. И всё же Панфёров подводит нас к пониманию того, что деятельная, созидательная, глубинная энергия, живущая в народных недрах, способна рождать сильные личности, вожаков новой, справедливой жизни. Таким и видим мы Кирилла Ждаркина. На наших глазах он из деревенского активиста вырастает в государственного и партийного деятеля. Меняется он не только внешне. К нему приходит масштабность мышления. Он являет собой уже подлинный лик коммуниста-руководителя новой формации.
Не будем, однако, этот незабываемый образ идеализировать. Собственно, такой задачи не ставил и автор. Ждаркин — фигура непростая, как далеко не простым было и само время, в котором возможным стало его появление. Справедливости ради следует отметить и то, что и Панфёров, и его коллеги-писатели Л. Леонов, Ф. Гладков, В. Катаев, М. Шолохов, работавшие тогда же над исследованием процесса зарождения нового типа руководителя, никак не пытались показать своих героев исключительно в положительных тонах. Тот же леоновский Увадьев и те же шолоховские Нагульнов и Давыдов, как известно, были далеки от совершенства. Но все они были детьми своего времени — времени тревожного, беспокойного, полного грандиозных свершений, пришедших на советскую землю вместе с ним.
Нельзя обойти вниманием и такого героя романа, как Никита Гурьянов, ставшего прототипом для другого, получившего всё же большую известность литературного образа — Никиты Моргунка из поэмы А. Твардовского «Страна Муравия». Поначалу этот тощий, невзрачный мужичонка среднего достатка держит сторону кулаков, да и сам не прочь стать таким же. Он не хочет голосовать за вывозку хлеба, с издёвкой объясняя это тем, что «холодно… руки-то подымать», но зато с задором и удовольствием подымает руку, когда надо голосовать против колхозов: «Подымай, граждане — не бойся: при Советской власти живём». Будучи жадным и эгоистичным, не гнушается ни дракой, ни воровством и доходит до того, что в неурожайный год, сидя на мешке с зерном, доводит до голодной смерти собственную дочь. Он тянет и тянет к себе землю, работает без устали, держит в страхе семью.
Жгучая страсть обретения своего места на этой земле и направляет его в странствие на поиск заветной Муравии, где, по его разумению, только и возможно обретение подлинного счастья. Это скитание по преображающейся Советской властью стране и приводит его к осознанию того, что без коллектива ему не выжить, ибо в нём его счастье. После всех метаморфоз он предстаёт переродившимся, способным подниматься над теми, кто готов его вновь тащить по ложному пути, как это было, например, тогда, когда он отказался ради сводки выполнять план весеннего сева. «Мне не плант нужен, а государство хлебом кормить!» — заявляет Гурьянов, побывавший к тому времени на совещании в Кремле и пообещавший ударно трудиться самому Сталину.
В этом эпизоде, как, впрочем, и в ряде других, да и вообще в этом собирательном образе, Панфёров показал, как на могучей волне коллективизации происходит окончательный слом старого крестьянского сознания, как из забитого деревенского мужика, жившего обособленным мирком своего захудалого двора, рождается человек, способный жить полной, большой, насыщенной жизнью, стремящийся видеть мир не из-за заваливающегося дворового забора, а с колхозных построек как живого воплощения тех огромных перемен, которые и принесла Советская власть.
Роман-эпопею «Бруски», названную в своё время своеобразной «художественной энциклопедией работы партии в деревне», переведённую на 16 языков народов СССР и на многие зарубежные языки, переизданную в советские годы чуть ли не под сотню раз общим многомиллионным тиражом, можно разбирать, пожалуй, бесконечно. Столь грандиозно это полотно и столь много в нём жизненных судеб, ситуаций, волнующих эпизодов, глубоких конфликтов, непохожих друг на друга героев, выписанных Панфёровым сочно, с пристрастием, с симпатией к одним и с негативным отношением к другим. И, по всей видимости, эти исследования, но, конечно же, не в рамках данного очерка, действительно необходимы — слишком много времени, особенно с учётом последних трёх с половиной десятков лет, прошло с тех пор, как в свет выходили серьёзные книги и публикации как о «Брусках», так и о самом Панфёрове, его личности художника, творца, крупного организатора литературного процесса на рубеже 30—50-х годов прошлого столетия.
Увы, так получается, что писателя ныне чаще всего вспоминают не в Москве, а на местах, в низовых очагах культуры — библиотеках. К слову, продолжает на малой родине писателя, в районном центре Павловка Ульяновской области, функционировать Павловская центральная детская библиотека имени Ф.И. Панфёрова, открытая в октябре 1963 года при участии вдовы писателя — писательницы Антонины Коптяевой. Сохранился в ней и уникальный музей, где собраны личные вещи, мебель, книги и фотодокументы Фёдора Ивановича. Благодаря энтузиастам, искренне влюблённым в своё дело, память о писателе там живёт.
Не каждого крупного художника, а тем более и государственного деятеля, отличало по жизни такое качество, как постоянство. Для Панфёрова же оно было определяющим. Если он чем-то интересовался, то вникал в самую суть вопроса; если брался за роман, то доводил его чуть ли не до эпопеи народного бытия; если любил, то самозабвенно; если дружил, то с запалом, искренне и при любых обстоятельствах; если веселил окружающих, то до колик; если вёл общественную работу, то в масштабе всего государства; если помогал кому-то, то готов был отдать последнее. И так во всём на протяжении всех лет активного, созидательного труда, без которого он себя как личность и не представлял. Даже в заблуждениях и ошибках он не мелочился до их полного отрицания. Да, нелегко его было переубедить, но если же собственная неправота становилась очевидной, тогда судил он себя обстоятельно, без поблажек на обстоятельства, занятость, незнание того или иного предмета или вопроса. Не допускал он и возможности проявления слабости. Списывать на неё промахи в работе было для него также невозможным. Не мог терпеть он и беспринципность. Против неё Панфёров выступал страстно и последовательно.
Замечательный прозаик, сценарист и журналист Аркадий Первенцев, долгие годы тесно сотрудничавший с редакцией журнала «Октябрь», вспоминая Фёдора Ивановича, своего литературного «крёстного», подметил принципиально важные детали, в полной мере характеризующие Панфёрова как фигуру общегосударственной значимости: «Можно смело назвать характер Панфёрова государственным. Он не забирался в уютную клетку и не подхихикивал над неудачами или просчётами, естественными при гигантской стройке нового мира. Он остро ставил самые сложные проблемы, вмешивался, негодовал, требовал, советовал и, конечно, писал. Прочтите последние книги его «Брусков». Сколько там автобиографичного! <…> Панфёрова вечно окружали люди. Среди них были и хорошие, и средние, и просто плохие. Некоторые из них сидели за его столом, пользовались его широким гостеприимством, а потом выходили из-за стола, уезжали и разносили пересуды и сплетни. «Я с них подлые душонки списываю, — признавался Фёдор Иванович, — думают, меня провели…» <…> Некоторые почему-то ошибочно считают Панфёрова человеком, якобы всему поддакивающим. О нет! Я знаю много фактов, когда он открыто и недвусмысленно выступал против разного рода загибщиков, леваков, перестраховщиков. Его критика несла в себе партийную страсть, смелость. Его не стесняли ранги и предварительные оценки. По приезде в Омутнинский избирательный округ он угостил детей «комковым» сахаром и увидел, как они пытались писать им на заборе, не зная, что это сахар. Панфёров тогда обратился к «тов. Сталину» (он никогда не писал «уважаемый», «дорогой» или «глубокоуважаемый») с этой горестной правдой деревни. Вспоминаю строки письма: «А дети сильные, руки крепкие, зверёныши, они многое сделают, нельзя их забывать, надо дать им сахар и всё, что им нужно». Такое письмо было послано в послевоенный период. <…> Панфёров стоял за народность литературы, за полное слияние интересов писателей с интересами тружеников полей и заводов. <…> У Панфёрова не было «двойного» дна. Никогда, ни при каких обстоятельствах он не мог пронести идейную контрабанду».
Любимым детищем Фёдора Ивановича был журнал «Октябрь». Любил он его беззаветно, до беспамятства. В нём блестяще раскрылся его недюжинный талант литературного организатора. При нём же «вырос» и сам журнал, став ведущим литературно-художественным и общественно-политическим изданием страны. За беспокойные, но воистину счастливые годы редакторства Панфёровым были открыты и выпестованы в журнале такие известные и признанные советские писатели, как
А. Коптяева, С. Бабаевский, М. Бу-бённов, Н. Грибачёв, Г. Коновалов, Е. Мальцев, Б. Полевой, Т. Сё-мушкин, А. Чаковский, С. Викулов, Н. Шундик, и другие. Благодаря чуткому и внимательному отношению редактора, дававшего реальную возможность выступать на страницах журнала крупным писателям, пришли в него и такие видные мастера, как К. Паустовский, Э. Казакевич, В. Панова, Г. Николаева.
Богатое творческое наследие оставил нам Фёдор Иванович Панфёров, и о каждом его крупном произведении можно вести достаточно обстоятельный разговор — поверьте, они того заслуживают. Остановлюсь же на одной из последних его работ — романе «Раздумье», входящем в трилогию «Волга — матушка река», где он на первый план выводит фигуру коммуниста-руководителя, при этом показывая его в движении, в непростых отношениях с теми, кто любой ценой старается жить по-старому, не реагируя на вызовы времени. Появление романа тогда, во второй половине пятидесятых годов прошлого века, было своевременным. Панфёров, вслед за Валентином Овечкиным с его нашумевшими «Районными буднями», где показано характерное столкновение представителей двух типов партийных работников, попытался расширить конфликтные линии и поразмышлять над тем, каким же должен быть партийный руководитель того времени. «Нет работы более беспокойной, трудной и благородной, чем партийная работа, — отмечал Фёдор Иванович со страниц «Литературной газеты». — Партийный работник должен обладать ясным умом, большой душой, умением зажечь людей. Писать о партийном руководителе очень трудно… Мне это стоило большого труда».
И надо отдать должное писателю: его Аким Морев, первый секретарь Приволжского обкома партии, предстаёт перед читателем сильной, одухотворённой личностью. Он принимает под своё руководство большое и сложное хозяйство — целую область — и начинает с того, что необходимо менять сознание окружавших его начётчиков и догматиков, с одной стороны, и пронырливых ловкачей — с другой. В мыслях и действиях Морева заметна позиция и самого Панфёрова: он решительно противостоял как закостенелым «книжным» секретарям, оторванным от реальной жизни, но готовым при любой ситуации искать нужную цитату у классиков марксизма-ленинизма, так и тем, кого уже тогда можно было причислять к перерожденцам — оторвавшимся от масс, ведущим праздный образ жизни чинушам, способным под благовидным предлогом решать свои сомнительные и нечистоплотные делишки.
Однако в самом романе и одни и другие, тормозящие и вредящие развитию страны, показаны практически в карикатурном плане. Думается, мастер сгустил краски: герои отрицательные слишком выделяются всем своим видом, своей духовной убогостью и какой-то даже примитивностью. Притом в главном Панфёров не ошибся: они готовы противостоять честному, справедливому, стремящемуся изменить жизнь к лучшему и искренне болеющему за общее дело Мореву. Их он явно, посягая на давно устоявшееся благополучие и размеренное, спокойное существование, не устраивает.
Возможно, что и образ первого секретаря обкома партии писателем отработан был не в полной мере, есть некоторые несуразности; похоже, что получился перебор и по линии его любовных переживаний, но в целом он, а вместе с ним и передовые председатели колхозов, чабаны, доярки, выступающие его единомышленниками, составляют внушительную силу, и ей, конечно же, Панфёров отдаёт предпочтение.
Конфликт, нащупанный в том числе и Панфёровым, при всей его сложности и противоречивости, получит в советской литературе и дальнейшее развитие: позже выйдут в свет «Секретарь обкома» В. Кочетова, «В стране синеокой» Н. Шундика, «Войди в каждый дом» Е. Мальцева, «История одной судьбы» Л. Овалова, «Липяги» С. Крутилина.
Фёдор Панфёров оставил нам внушительное наследие, и хочется верить в то, что оно в России вновь станет востребованным. В завершение же хотелось бы привести такие слова большого мастера, не раз адресованные им советским литераторам: «Станем рядом плечом к плечу. Ведь дел у нас так много. А слава? Хоть мелким петитом, но всё равно наберут наши имена потомки. Наша литература никогда не умрёт, потому что мы живём для будущего».
Не пора ли нам в настоящем, во имя будущего, активнее бороться за то, чтобы продолжало жить и великое прошлое?..
Руслан СЕМЯШКИН
Источник: «Правда»
