«Дело всенародной мысли». Педагогические взгляды Н.Ф. Фёдорова и А.П. Щапова
17 октября исполняется 195 лет со дня рождения русского историка, этнографа, одного из основоположников народничества Афанасия Прокопьевича Щапова. В предлагаемой читателю статье П.П. Петухова, опубликованной в сборнике «Единство космоса и человека» (Иркутск, Изд-во ИРНИТУ, 2026) рассматриваются взгляды на просвещение двух мыслителей второй половины XIX в. – Н.Ф. Фёдорова и А.П. Щапова.
Для них характерно стремление к внесению просвещения в глубину народных масс, к преодолению раскола между интеллигенцией и народом, признание роли естественных наук в освоении территории России. Щапов, которого обычно не относят к представителям русского космизма, фактически оказывается стоящим у его истоков и предвосхитившим некоторые мысли Фёдорова.
***
Русские мыслители второй половины XIX века Н.Ф. Фёдоров (1829–1903) и А.П. Щапов (1831–1876) – люди одного поколения, почти ровесники. Обычно их идейное наследие не рассматривается в одном контексте. Щапов – в начале своего пути историк церкви и русского раскола, затем – один из основоположников народничества, политический ссыльный, этнограф, сотрудник Сибирского отдела Русского географического общества. Фёдоров – мыслитель, далёкий как от официально признанной университетской или церковной философии, так и от любых революционных движений, лишь после смерти получивший признание и ставший одной из центральных фигур русского космизма.
При жизни Щапова Н.Ф. Фёдоров не был известен никому, кроме очень узкого круга учеников, он не печатался в периодических изданиях, и его взгляды едва ли могли быть известны Щапову. С другой стороны, труды А.П. Щапова вполне могли быть известны Фёдорову, который отличался колоссальной эрудицией и, работая в Чертковской библиотеке, внимательно штудировал практически всю имеющуюся там литературу. Так что нельзя исключать, что некоторые идеи Щапова оказали, по крайней мере, косвенное влияние на последующие формулировки фёдоровской «Философии общего дела».
Ряд современных авторов ставят Щапова у корней древа русского космизма. Так, Ф.И. Гиренок в статье «От русской Икарии к русскому космизму» обратил внимание на высказывание Щапова о том, что в русском языке «космос» называется «Вселенной» (от слова «вселить»), и в самом этом слове заложена будущая «программа» русского космизма – заселить космическое пространство, обратив его в сферу деятельности человека [1]. Сближает Щапова с традицией русского космизма и иркутский философ Н.С. Коноплёв [2, с. 73].
Не беря все аспекты сходства идей Щапова и Фёдорова, остановимся лишь на одной теме – это их взгляды на просвещение. Эта тема в трудах обоих мыслителей была увязана с другой темой: это ключевая для русского космизма тема овладения силами природы.
В отличие от взглядов Фёдорова, которые в целом сформировались достаточно рано (в 1850-1860-х годах) и потом лишь незначительно корректировались, взгляды Щапова менялись на протяжении его недолгой жизни довольно радикально. В их развитии обычно выделяют три основных этапа: 1) следование в русле официальной церковной историографии (1850-е гг.); 2) земско-областная теория (рубеж 1850-1860-х годов); 3) физико-антропологическая теория (с 1863 г. и до конца жизни). Однако не стоит слишком преувеличивать резкость разрывов между этими стадиями: в своём зрелом творчестве Щапов оставался представителем народничества, хотя мог выражать это направление в разных формах.
На этапе формирования земско-областной теории Щапов продолжал начатую ещё в Казанской духовной академии тему русского раскола, что нашло отражение в труде «Земство и раскол». Здесь старообрядчество, в частности, предстаёт как носитель колонизационной активности: скиты раскольников как бы продолжают миссию монастырей Древней Руси, которые вносили жизнь в пустынные места и способствовали освоению русским народом новых территорий. Так, в статье «Древние пустыни и пустынножители на север-востоке России» автор высоко оценивал миссию Сергия Радонежского, после основания которым Троицкого монастыря «быстро заселились леса радонежские и другие окрестные московские земли» [3, с. 231]. При этом, отмечал учёный, отшельники не ограничивались духовной жизнью, но и «иногда испытывали и естественные производительные силы тех местностей, где селились» [3, с. 235–236], то есть вносили свой вклад в научное познание.
В «Земстве и расколе» Щапов характеризует деятельность старообрядчества как не просто религиозно-мистическую (напротив, по мнению историка, русский народ отличается реализмом и практичностью, так что одни только мистические настроения не могли способствовать распространению раскола), но и культурно-образовательную. По его словам, в XVIII в. «письменность раскольничья получала широкие размеры и самое либеральное направление. У раскольников же были талантливые писатели, вроде историографов Денисовых. У них были свои библиотеки, и даже уж возникали первые в России книжные лавки» [3, с. 291]. Пётр I создавал школы преимущественно для привилегированных слоёв – дворянства и духовенства, раскол же стал «повсеместным училищем для огромной массы простого народа» [3, с. 321].
«Во многих пунктах близко подходят друг к другу учения народные и идеи образованной литературы… – писал Щапов в статье «О русских раскольниках». – Не сойдутся ли когда-нибудь между собою в этих точках соприкосновения путь научно-просвещённый, образованно-литературный и путь, пролагаемый самородной доктриной и письменностью массы народной. Это загадка нового тысячелетия. А пора!» [4, с. 180]. Поясним, что имеется в виду не третье тысячелетие, в котором мы живём, а «тысячелетие России», наступление которого отмечалось в 1862 году. Идея сближения «неучёных» с «учёными», преодоления внутреннего раскола на интеллигенцию и народ, была одной из ключевых и для Н.Ф. Фёдорова.
Физико-антропологическая теория не отрицала достижений предыдущего этапа, но вносила в него важный компонент – естественнонаучный. На идеи Щапова этого периода оказали влияние мысли его младшего современника – Д.И. Писарева, который отдавал предпочтение естественным наукам и, более того, лишь их считал достойными звания науки как таковой. Щапов, сам будучи гуманитарием-историком, до таких крайностей не доходил, однако тесно увязывал историю с естественнонаучным знанием. В качестве своего идеала он выдвигал выработку «космо-антропологического миросозерцания» [5, с. 109], и этот введённый им термин уже намекает на появившееся в середине XX в. понятие «антропокосмизм» Н.Г. Холодного. Отметим здесь сходство стилистики Щапова и Фёдорова: оба отличались тяжеловесным слогом и пристрастием к созданию неологизмов.
Таким образом, просвещение на всех этапах увязывается Щаповым с колонизацией, территориальным распространением русского народа, вовлечением новых земель в его хозяйственную деятельность. И предлагаемое мыслителем на современном этапе освоение территории России, в частности, Сибири, с использованием естественнонаучных методов становилось как бы продолжением прежних этапов освоения – крестьянского, промыслового, монастырского, старообрядческого. Это вызывало необходимость изменений и в сфере педагогики и просвещения.
А.П. Щапов призывал имущие классы к пониманию того, что «интеллектуальное совершенствование рабочего, промышленного народа» является такой же важной задачей, как и материальные условия жизни [6, с. 556]. «Училища, – писал историк императору Александру II в 1861 г., – должны быть так же в каждом селе, как и церкви и хлебные магазины и мирские избы. А у нас просвещение и училища составляют какую-то кастальную монополию городских корпораций, самых малочисленных привилегированных сословных каст. Огромное большинство народа доселе лишено было не только средств, но большею частью даже и самих прав на просвещение».
Приведём выдержку из работы Щапова «Этнографическая организация русского народонаселения» (1864): «Надобно, чтобы фабрики и заводы были в то же время мастерскими теоретического образования; поля, пашни, огороды, сады, скотные дворы и проч. были училищами рациональной агрономии, земледельческой химии и механики, ботаники, зоологии, рационального скотоводства и проч. Надобно, чтобы и крестьяне, фабричные и заводские рабочие, каждый в сфере своих работ, были физиками, математиками, химиками, технологами, механиками и проч., разрабатывали и научные вопросы, открывали и новые теории и изобретения, и писали научные статьи и исследования… И наука не будет тогда отвлечённостью от жизни, а будет живою, руководящею силою, разумом всенародной мысли и работы; совокупными интеллектуальными силами научно-рабочих поколений наука станет быстро обогащаться новыми истинами, новыми открытиями и изобретениями. И научно-рабочий, интеллектуальный класс не будет кастовым, цеховым, отрешённым от народа меньшинством, а будет всенародной интеллигенцией… думающей и работающей головой общественного организма. И, наконец, литература тоже не будет отрешённым от народа писательством, а будет делом всенародной мысли» [6, с. 556].
Эта щаповская мысль вплотную приближается к фёдоровскому «Общему делу», хотя, конечно, не включает его конечной цели, которая, как известно, заключается в воскрешении ушедших поколений. «Все должны быть познающими и всё – предметом познания», – не раз повторял автор «Философии общего дела» [7, с. 231].
По словам А.С. Маджарова, земско-областная теория являлась «и теорией краеведения, ибо она характеризовала место края в истории отечества, его специфику» [3, с. 57]. Таким образом, А.П. Щапов считается одним из основоположников русского краеведения. Историк писал, что «предметами исторического исследования должны быть… областная колонизация и ей местные физико-географические, этнографические, административные условия, средства и ход в каждой колонизующейся провинции» [3, с. 58]. Он говорил о необходимости местной исторической «самопознавательной» литературы. Соответственно, и в сфере образования Щапов отстаивал необходимость учёта в школьных учебниках конкретных условий каждой местности.
Аналогичные мысли высказывал и Н.Ф. Фёдоров. По его словам, всеобщая и русская история «без местной, указывающей участие данной местности в истории общей, не может иметь интереса, не может быть даже понята местными жителями, потому что общая история не представляет участия данной местности в том деле, о котором повествует, и местный житель останется к ней равнодушен» [8, с. 54].
Такое понимание Фёдоровым задач исследования истории отразилось в его практической деятельности как педагога: в 1854-1867 гг. он был преподавателем истории и географии в уездных училищах в Липецке, Боровске, Богородске, Угличе и других небольших городах. Обоим этим предметам он, в соответствии со своей философией, придавал сакральное значение: «география говорит нам о земле как о жилище, история же о ней – как о кладбище» [7, c. 230]. Принципом Фёдорова-педагога было «активное участие самих учащихся в познавании… материал знаний добывался учителем вместе с учениками, его сотрудниками – из непосредственного изучения родного края, его географических особенностей, растительного и животного мира, его истории, запечатлённой в местных памятниках, из наблюдений над природными явлениями» [9, с. 50].
История в представлении Фёдорова была неотделима от естественных наук, начиная с астрономии, дающей основные ориентиры в понимании мироздания. Задача школы – воспитывать планетарное, космическое чувство, тесно связанное в то же время с национальным чувством («всечеловеческое», в отличие от «общечеловеческого», как считал Достоевский, во многом близкий к Фёдорову, не противостоит национальному, а наоборот, невозможно без него). Это чувство родства с окружающим миром и, прежде всего, с другими людьми, которое, по Фёдорову, возникает у детей естественным образом с самого раннего возраста, и задача педагога – развить его, а не задушить.
Одной из важнейших идей Фёдорова стало преодоление урбанистической тенденции: он считал необходимым, напротив, «переход от городов, производящих мануфактурные игрушки… в село с орудиями знания, выработанными в городе» [10, с. 510]. В связи с этим мыслитель выступал за всеобщее обязательное образование, соединённое со всеобщей воинской повинностью, однако направленной не на ведение войн с себе подобными, а на борьбу с силами «слепой природы» и управление ими – в частности, управление погодными явлениями, которое должно защитить от голода и болезней. «Военное воспитание, – считал философ, – гораздо ближе к религиозному, чем гражданское, которое, научая людей защищать своё личное достоинство, вооружает людей друг против друга, тогда как военное, как и религиозное, учит самоотвержению, самопожертвованию…» [11, с. 561].
В качестве первоначальной меры он предлагал «временные летние выходы из городов в школы-лагери для производства опытов над взрывчатыми веществами, для опытов с змейковыми или аэростатными… аппаратами» [11, с. 510]. Для Запада, считал Фёдоров, предмет науки «заключается в мануфактурном производстве», для континентальной России же этот предмет – в «хлебе», в обеспечении урожая [11, с. 599], поэтому в России образование должно быть непосредственно приближено к «земле» и сосредоточено в сельской местности.
Учреждением для всеобщего высшего образования, считал Н.Ф. Фёдоров, является музей, который предстаёт как «собор всех учёных обществ» [11, с. 514]. Музей собирает всех «неучёных», всё младшее поколение для того, чтобы оно проводило исследование «под руководством старшего». В конечном счёте музей, не отделённый от храма, становится силой, которая переводит общество «из юридико-экономического строя в родственно-нравственный» [11, с. 519]. Фёдоров не отделял школу от церкви, а напротив, считал необходимым их тесное объединение и создание в сельской местности «школ-храмов», где «христианская-крестьянская религия» обогащалась бы «крестьянской наукой», объединяющей «всех в деле исследования слепой метеорической силы с производимыми ею неурожаями и эпидемиями, для осуществления христианского дела» [10, с. 599].
Как отрадное событие, предвестник будущего торжества «Общего дела», Фёдоров описывает строительство церковно-приходских школ в Мордовском и Русском Качиме (сёлах Пензенской губернии), которое осуществлялось руками самих детей под руководством священника и учителя. По словам мыслителя, «факт построения школы соединённым трудом… несомненно доказывает, что тому, что называют толпою, или сбродом, ничем не выдающихся людей, недостаёт лишь поприща, недостаёт великого дела, чтобы стать героями» [10, с. 620–622]. Важен здесь для Фёдорова и национальный аспект: в созидательном деле соединяются «русское и финское племена», между которыми возникает «взаимное доброжелательство» [10, с. 623]. Тема межэтнического взаимодействия была крайне значима и для Щапова, который, как известно, сам был «полукровкой» (отец русский, мать бурятка или, по другим данным, эвенкийка).
Итак, важным сходством взглядов Н.Ф. Фёдорова и А.П. Щапова на просвещение является представление обоих мыслителей о внесении человеческого разума (выраженного, в частности, через науку и связанное с ней образование) в глубинку, преодолении интеллектуальных различий между городом и деревней, антиэлитаризм. Однако А.П. Щапов лишь стоял на подступах к формированию идей русского космизма. Его концепции ещё носят следы влияния современных ему секулярных идей, отрицают многое из того, что было характерно для народного мировоззрения, как «суеверия». Для него, как для тургеневского Базарова, природа – «не храм, а мастерская».
Для Н.Ф. Фёдорова, который называл своё учение «активным христианством», природа – и храм, и мастерская. Человек в ней действительно «работник», но его работа – это в то же время и священнодействие. Его цельная концепция диалектически снимала противоречия между наукой и религией, между мировоззрением интеллигенции и народных масс. «Учение о единстве, – писал он, – и есть религиозное учения, только оно и может примирить тех, которые не хотят допустить преподавания религии в школе, с теми, которые не мирятся с изгнанием религии из школы» [11, с. 514].
Литература
1. Гиренок Ф. От русской Икарии к русскому космизму // Завтра: [сайт]. – 2021. – URL: https://zavtra.ru/blogs/ot_russkoj_ikarii_k_russkomu_kosmizmu_(iz_istorii_russkogo_kosmizma) (дата обращения: 23.02.2025)
2. Человек и природа в истории России XVII–XXI веков: Вторые Щаповские чтения: Материалы Всерос. науч.-практ. конф. Иркутск, 8 октября 2002 г. / Сост. А.С. Маджаров: Иркутск: «Оттиск», 2002. – 327 с.
3. Щапов А. П. Избранное / Сост. А.С. Маджаров. – Иркутск: Изд-во «Оттиск», 2001. – 368 с.
4. Аристов Н. Я. Афанасий Прокопьевич Щапов (Жизнь и сочинения). – СПб: Типография А. С. Суворина, 1883.
5. Щапов А. П. Собрание сочинений в 3 тт. Т. 3. – СПб: Издание А. П. Пирожкова, 1906–1908.
6. Щапов А. П. Собрание сочинений в 3 тт. Т. 2. – СПб: Издание А. П. Пирожкова, 1906
7. Гачева А. Г. Русский космизм в идеях и лицах. – М.: Академический проект, 2019. – 431 с.
8. Фёдоров Н. Ф. «Жить со всеми и для всех». Афоризмы и фрагменты. – М.: Академический проект, 2019. – 88 с.
9. Семёнова С. Г. Философ будущего: Николай Фёдоров. – М.: Академический проект; Парадигма, 2019. – 638 с.
10. Фёдоров Н. Ф. Философия Общего Дела. В 2 тт. Т. 1 / Н. Ф. Фёдоров. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 699 [5] с.
11. Фёдоров Н. Ф. Философия Общего Дела. В 2 тт. Т. 2 / Н. Ф. Фёдоров. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 592 с.
Павел ПЕТУХОВ, научный сотрудник Иркутского областного краеведческого музея им. Н.Н. Муравьёва-Амурского
