«Абсолютное чувство театра». 120 лет назад родился советский драматург Александр Штейн
Александру Штейну, 120-летие со дня рождения которого приходится на 28 сентября текущего года, посчастливилось прожить большую и содержательную жизнь. В 1930 году, будучи ещё совсем молодым человеком, он написал свою первую пьесу, связав тем самым с театром свой жизненный путь.
С того времени он всецело посвятит себя драматургии, а написанные им пьесы «Флаг адмирала», «Пролог», «Между ливнями», «Гостиница «Астория», «Персональное дело», «Весенние скрипки», «Вдовец», «Океан», «Аплодисменты», «Ночью без звёзд», «Чёрный гардемарин» станут советской драматургической классикой, вобравшей в себя насущные и болевые проблемы времени, прославлявшие человеческую стойкость, мужество, умение сохранять достоинство в самых сложных жизненных ситуациях. Собственно, Александр Петрович и сам был сродни своим героям, до конца дней оставаясь человеком энергичным и деятельным, творцом самобытным, принципиальным, неколебимым в следовании своим убеждениям и миропониманию.
Да и как ему было быть другим, если он — уроженец Самарканда, ещё мальчишкой на просторах Средней Азии участвовал в событиях Гражданской войны, боролся с басмачеством, а затем исколесил всю страну, трудился журналистом, сумевшим из «Правды Востока» шагнуть в «Ленинградскую правду»? Как ему было не шагать по выбранному жизненному пути, если он стал его призванием? Как ему было не заниматься творчеством, если он им буквально жил, если с 1934 года являлся членом Союза писателей СССР, если, не достигнув тридцатилетия, стал уже редактировать журнал «Искусство и жизнь»? Потому-то даже в тяжёлые годы Великой Отечественной войны в блокадном Ленинграде, где воевал в звании капитана 2 ранга, Штейн не забывал о творчестве, о театре. Судьбы же военных моряков для него — воспитанника Балтийского флота — станут особой темой в его произведениях, а эхо военных лет будет отзываться практически во всех пьесах Александра Петровича. При этом он всегда держался, как подобает морскому офицеру: был стройным, подтянутым, элегантным, скромным. Оттого, кстати, Штейн не терпел зазнайства и спеси, а над показной величавостью некоторых своих коллег беззлобно посмеивался.
Александру Штейну повезло прожить продолжительную жизнь — 87 лет. Он стал большим художником, обращавшим свой взгляд в историю и в современность. Неудивительно, что с годами, когда он добился внушительного успеха, удостоился двух Сталинских премий и высоких орденов Родины, его в мире литературы и театра стали воспринимать не только как одного из самых маститых советских драматургов, начинавших творить задолго до Великой Отечественной войны, но и как непререкаемого авторитета в драматургии, с чьим мнением нельзя было не считаться. Тем более что Штейн писал не одни лишь пьесы, но и театральную прозу, критические заметки и напутствия молодым драматургам, а также на протяжении многих лет работал в совете по драматургии Союза писателей СССР, являлся одним из самых активных членов редколлегии журнала «Театр».
«Бывает абсолютный музыкальный слух, у Штейна — абсолютное чувство театра, — справедливо отмечал известный русский советский драматург, секретарь правления Союза писателей СССР Афанасий Салынский в статье, опубликованной в сентябрьском номере журнала «Театр» за 1986 год и приуроченной к 80-летию старшего товарища по драматургическому цеху. — Вглядитесь, вслушайтесь, например, в начала и финалы сцен или тем более действий в его пьесах; они безошибочно предопределяют зрительское восприятие. То сразу цепко захватывают тонко спрятанным «крючком» интриги, то взволнуют до слёз, то заставляют задуматься. Драматургам есть чему поучиться у старого мастера. Двумя-тремя репликами он умеет дать знак характера и уж потом развивает его, и видишь естественность психологических перемен».
Со второй половины 1960-х годов о Штейне стали говорить как о старейшем и одновременно современнейшем мастере. Почему как о старейшем — в общем понятно: встретил шестидесятилетие, начинал творить в 1930-е годы, литературными его наставниками и старшими друзьями были Борис Лавренёв и Всеволод Вишневский. Современнейшим же драматургом он и в последние годы жизни оставался потому, что имел не только яркий талант, но и характер, готовый вторгаться во все проблемы дня сегодняшнего, не позволявший ему пройти мимо какой-либо неприглядной ситуации, несправедливости, против которых сразу восставало его существо творца, гражданина и коммуниста.
Современным художником Штейн всегда продолжал оставаться и потому, что ему свойственно было жить настоящим, в котором неизменно приходилось сталкиваться с различными житейскими ситуациями, а также постоянно наблюдать за обществом в целом, за динамикой его развития. При этом драматург не являлся сторонним наблюдателем. Он вообще не воспринимал равнодушия, душевной чёрствости и не понимал людей, живущих бесцветно, без радости даже о самом малом, и на первый взгляд, незначительном. С малого, был убеждён драматург, начинается всё то значительное, без чего в жизни не обойтись. Поэтому безусловно он и смог так долго и плодотворно жить в литературе и искусстве.
На сей счёт нелишне будет обратиться и к интереснейшему воспоминанию одного из самых выдающихся наших отечественных драматургов. Виктор Розов, неоднократно публично отмечавший множество достоинств своего старшего товарища и коллеги по цеху драматургии, а к тому же соседа по подъезду многоквартирного дома в Москве, в очерке «Личность чрезвычайно интересная», опубликованном накануне семидесятилетнего юбилея Штейна в «Советской культуре» (номер от 17 сентября 1976 года), рассказывал: «В рассуждениях о нашей профессии я не раз говорил: «Штейн, мы уже в таком возрасте, когда ничего путного не напишешь». На что Александр Петрович, горячась, кричал: «Какая чепуха! А Толстой! А Бернард Шоу!.. А Джамбул!..» И точно назло мне пишет пьесу «Версия» именно накануне своего семидесятилетия. Мало того, что это, по-моему, очень хорошая пьеса, и глубокая, и ёмкая, и страстная, — она совсем не стариковская и очень сложная, и трудная. Не без опаски шёл я смотреть её в гастролировавшем в Москве симферопольском театре. И вышел со спектакля с радостью. С радостью за драматурга, режиссёра, артистов. Зал без всяких подманивающих устройств (деланные поклоны, подбадривающая музыка, невключённый свет в зрительный зал) долго-долго аплодировал создателям спектакля. Штейн ошеломлённо, смущённо и оттого суетливо выбегал на эти бурные аплодисменты и мелкими кивками кланялся зрителю, благодаря за доброе к нему отношение. Впрочем, такая растерянность, как я заметил, соседствует у него с храбростью — и в его выступлениях, и в литературно-общественном поведении, а общественную работу он ведёт громадную!»
Был ли у Штейна секрет творческого долголетия? Вряд ли. Скорее, в творческом рвении у него проявлялась его неуёмная натура, в буквальном смысле не позволявшая ему скучать. Да и был ему крайне необходим постоянный диалог со зрителем, хотелось говорить о том, что его в тот определённый момент больше всего волновало.
Размышляя над феноменом Штейна, продолжившего традиции более старших советских драматургов, и прежде всего Б. Лавренёва и Вс. Вишневского, таким образом ставшего «связным» между тем поколением творцов-первопроходцев и теми, кто творил вплоть до второй половины 1980-х годов, известный советский театральный критик и литературовед Инна Вишневская писала: «В чём же новаторство Штейна? Что он сказал новому нашему театру, зрителю, времени? Ему выпала особая роль: ему выпало на долю перевести стрелки драматургических, сценических часов с цифр легендарных, с цифр горячечных, обожжённых пламенем, на мирный ход, на движение нашего времени… Штейн — писатель совершенно своеобразный, ни на кого не похожий, никого не повторяющий. Оттолкнувшись от лавренёвского Гулявина из повести «Ветер»… оттолкнувшись от моряков Всеволода Вишневского, чья неистовая революционная романтика опалила весь мир, — Александр Штейн нашёл своих героев, увидел новые лица, создал свой почерк, его рука писала новые буквы на новом свежем листке истории.
Быть может, самое заметное отличие Штейна от его старших друзей — в постоянной тяге писателя, в постоянной его любви, в постоянном его внимании к современности. Он сумел перевести романтику революционного флота в романтику мирного флота, сумел перенести вихревой ветер революции — в современность, в сегодняшний день».
Драматургия в понимании Штейна, любившего, ценившего отечественную историю, удачно обращавшегося к ней (чего только стоят его показ образа адмирала Фёдора Ушакова в исторической драме «Флаг адмирала» или обращение к образу великого Ленина в драме «Пролог»), должна быть современной и отвечать на вызовы времени. Драматургия призвана идти в ногу со временем, у неё, в чём твёрдо был убеждён Александр Петрович, особое предназначение.
Вообще же о роли драматургии и драматургов Штейн рассуждал не единожды и довольно глубоко. Нам в связи с этим представляется интересным и полезным вспомнить, что называется, его программные мысли и установки, сформулированные им в сентябре 1976 года на страницах газеты «Советская культура»: «Я за ремесло, без него нет драмы. За ремесло, но против ремесленничества. Все великие драматурги без исключения были великими профессионалами. Но когда за умело выстроенным сюжетом нет ничего, кроме сюжета, обидно за нас всех, за самоё драматургию. Если я, автор, не написал пьесы ради чего-то, во имя чего-то, если артистам, а значит, и зрителям неизвестно, что я, автор, считаю про жизнь, если идёт драматургическая, пусть ловкая, игра в кошки-мышки, в «море волнуется», если есть не жизнь, а жизнеподобие, если иллюстрируются, пусть реальнейше, частности жизни, идут внешние приметы сегодняшнего дня, — это и есть девальвация большого искусства драматургии…
Правда искусства — не слепок с жизни, не её повторение. А иной раз приходишь в театр, смотришь фильм, включаешь телевизор — и будто бы проходит перед тобой в разных декорациях одна и та же до боли знакомая избитыми уже ситуациями, одна и та же не пьеса. Не есть ли это девальвация и зрительского интереса к театру в высоком его нравственно-моральном значении? Нельзя потрясать, не будучи самому потрясённым…
Мы справедливо гордимся, что драматургия наша не в школе равнодушных, что она дала пьесы страстные, жгучие, ставившие и ставящие насущные проблемы жизни, нравственные, социальные проблемы Человека и его Дела…
Будем же ценить это решающее обстоятельство, достойны его — наша сценическая поэзия обязана двигаться по вертикали и ни в коем случае — по горизонтали. Будем стараться в каждой новой пьесе произнести что-то следующее! Не робея перед трудностями, противоречиями, неумолимостью суровой правды жизни, перед сложными и острыми конфликтами предмета нашего изображения — Времени. Время будет нам в конечном счёте благодарно».
Правдиво жить в искусстве, бесспорно, задача непростая. И Штейну, скажем прямо, её удалось на практике в полной мере реализовать, о чём убедительно и говорят его произведения, не одно десятилетие жившие на театральной сцене вполне самостоятельной жизнью, тем более что среди режиссёров, ставивших его пьесы, обязательно следует назвать таких крупнейших корифеев советского реалистического театра, как Н. Охлопков, Г. Товстоногов, Ю. Завадский, В. Плучек.
Пьесы Штейна И. Вишневская справедливо называла «мужскими драмами». «Нечто джеклондонское, нечто хемингуэевское читается в пьесах Штейна, — отмечала Инна Люциановна. — Это джеклондонское, хемингуэевское — в сильных мужских фигурах, в цельных мужских характерах. У Штейна, думается мне, невозможна пьеса с таким, например, названием, как «Машенька», «Таня», «Валентин и Валентина», «Вера, Надежда, Любовь». Даже сами существительные стоят в его пьесах в мужском роде — «Океан», и океан здесь — мужчина, мужская у него хватка, мужская сила. Женщины остаются на берегу в его пьесах, их помнят, им пишут, о них думают — но и только. Не они главное, не из-за них драмы, не из-за них конфликты, не в них, говоря гоголевским словом, — «электричество» штейновских пьес. «Электричество» это — в поединке мужчин, в столкновении сильных характеров, в сшибке мужественных воль, сил, натур, интеллектов. И даже тогда, когда пьеса Штейна о любви, когда в центре стоит та, из-за которой спор, из-за которой ломаются судьбы, всё равно «Ночью без звёзд» — пьеса о мужчинах, капитане Егорьеве и кораблестроителе Озаровском. По фабуле они любят одну женщину. А если не по фабуле, а по внутреннему сюжету, по лирическому авторскому сюжету, эта пьеса о друзьях-мужчинах, которых не может развести даже ревность, даже соперничество в любви. Мужская дружба превыше любви к женщине, она может устоять, даже когда рушится семья, рушится счастье».
Да, действительно, пьесы Штейна можно называть мужскими, но главное всё же в том, что они были граждански страстными, серьёзными, убедительными, лишёнными рефлексии. Но при этом они неизменно вызывали суждения и споры, равнодушно спектакли по его пьесам на театральных сценах большой страны не воспринимались. По сути, Штейн ненавязчиво этого и добивался. Для него, не терпевшего равнодушия, чёрствости души и нежелания осмысливать действительность, растревожить, взбудоражить, а может, даже раздосадовать зрителя было принципиально важно. Таким образом его произведения о себе не только заявляли, но и выполняли основное предназначение: будить сознание и душу, воспитывать в человеке лучшие качества, без которых в жизни обходиться никак нельзя.
Одно из центральных мест в пьесах Штейна занимала военная тема. Люди же, прошедшие через горнило Гражданской войны, Великой Отечественной войны, а вместе с ними и военнослужащие послевоенной армии и флота становились персонажами целого ряда его произведений. Особо заметным явлением стала драма «Океан», написанная драматургом в 1960 году, талантливо воплощённая затем на сценах Ленинградского БДТ и Центрального театра Советской Армии.
Показанные в этой драме Штейном морские офицеры Платонов, Часовников, Куклин предстали перед зрителем героями эффектными. А капитана Платонова и вовсе отличала искренняя вера в партию, в её непререкаемую правоту, по сути, он жил этой верой. Платонов — человек чести, верил Часовщикову даже тогда, когда тот открыто подводил товарищей и пытался нарочито, крикливо опорочить свою общественную репутацию, доказывая, что говорить «да» и «нет» вместе со всеми — дело противоестественное, ронявшее его индивидуальность.
В том-то и проявляются лучшие качества Платонова, что он всё «берёт на себя» в деле Часовщикова, и возвращает его на флот, всему коллективу.
«Всё берёт на себя» — слова, в которых заключено жизненное правило офицера Платонова. В них во многом заключено и существо всей пьесы, представившей облик сильного, мужественного, духовно неколебимого флотского офицера, всем своим видом и помыслами демонстрировавшего идейную и нравственную крепость всего Военно-Морского Флота СССР. Но Платонов в пьесе — не красочная витрина и не безымянный персонаж агитационного плаката. Он живой человек, в котором Штейн показал сильную индивидуальность, что ни в коем случае не стоит путать с зазнайством. «Сам» Платонова — не стремление как-то выделиться в коллективе и о себе дополнительно заявить. Недаром это подмечает и адмирал Миничев, говорящий Платонову: «Сам рапорт порвал… сам узлом завязал, сам, на свою личную, персональную? Всё взял на себя?.. Сам? Сам. Всё сам?.. Сам, сам, всё сам… Ну и… правильно сделал…»
Потому и выделялся Платонов, что мыслил и действовал сам, но двигался при этом в общественном фарватере. Философия Платонова, негласно убеждал зрителя Штейн, — верная! И прежде всего потому, что в ней заложено действие, активное созидательное действие, призванное победить бездействие, лень, ложь и другие пороки, тормозящие развитие любой личности, имевшей в советскую эпоху возможность свободно развиваться в рамках общества, его коллективистской морали и законов.
О пьесе «Океан» в 1978 году, после того как она прочно закрепилась в ряду лучших постановок советских драматургов на ведущих театральных сценах страны, с восхищением отзывался и Константин Симонов: «А сколько волновавших наше поколение вопросов поднималось в пьесе Штейна «Океан», начиная всё от того же вопроса веры в человека и кончая суровой и даже порою грозной — при всей своей повседневности — проблемой личной ответственности: и за то, что ты сделал, и за то, чего ты не сделал!»
Пьеса «Персональное дело», увидевшая свет в 1954 году, многими критиками называлась одной из самых серьёзных удач драматурга. Так её оценивали ввиду боевитости и даже воинственности, в хорошем смысле этих слов. И тем не менее основной её конфликт не стал прямым выражением общественных процессов, начавших происходить в Советском Союзе после кончины Сталина. Впрочем, дело даже не в общей атмосфере, царившей в обществе, а в конкретных обстоятельствах, в которых развивался конфликт пьесы. Потому-то и критиковали Штейна за то, что он обособил историю своего главного героя Алексея Хлебникова, 46-летнего инженера, начальника технического отдела главка, от общего исторического контекста, тем самым как бы вывел его в положение бездействующего лица, уповавшего на мудрость высшего партийного руководства, вместо того чтобы самому побороться за своё честное имя и за свою партийную репутацию.
Но в том-то и дело, что Хлебникова не стоило выводить на позицию стороннего наблюдателя, о чём в своё время высказывался и выдающийся драматург Николай Погодин: «На первый взгляд, пьеса эта остроконфликтная, глубоко актуальная. Но если присмотреться, то можно увидеть, что как раз в этой пьесе Штейн и ушёл от глубокого решения проблемы, сделал всё для того, чтобы зритель не обеспокоился. Драматург Штейн — человек талантливый, прекрасно знающий законы драматургии, но использовал он здесь свой талант и владение профессией для того, чтобы никто не волновался за главного героя пьесы, Хлебникова, чтобы все знали — у Хлебникова всё будет в порядке.
Торжество правды, победа справедливости, как закон нашей жизни, вовсе не должны обязательно быть выражены в конкретных, наглядно видимых формах — в благополучных финалах, в правдолюбивых секретарях райкомов, разрешающих конфликты, в радостных монологах под занавес, объясняющих, как же именно было побеждено зло».
События пьесы «Гостиница «Астория», написанной в 1956 году, разворачиваются в сентябре 1941 года в блокадном Ленинграде. Практически сразу после того, как открывается занавес, доктор филологии, доцент Глеб Батенин произносит: «Коммунизм, Троян, — это не религия, это наука, а наука учит опираться на факты». А его давний приятель, разговорчивый журналист Вадим Троян, между прочим, бросает: «…я за религию». Этот спор, принимающий форму то поединка тезисов, то противопоставления характеров, тянется на протяжении всей пьесы. И Штейн не скрывает своей позиции в нём.
Фабула этой пьесы построена на противоречии, заключающемся в том, что Батенин, член партии с 1937 года, учёный, автор антифашистских статей, в день начала войны увлекающий за собой студентов и в начале пьесы уверяющий, что коммунизм — наука, оказывается трусом, дезертиром, предателем. Как же такое могло произойти? Истоки батенинской измены Штейн не называл. Но при этом сама постановка проблемы у драматурга была преподнесена достаточно красноречиво: Батенин зарыл партийный билет, удостоверение личности и стал фактически лицом безликим и безымянным. И называет он теперь себя «разочарованным коммунистом». Вот так: был верящим, убеждённым и враз разочаровался, причём в самой идее коммунизма. Не странно ли?
Большой интерес в этой пьесе прикован и к второстепенной фигуре инспектора отдела перевозок, политрука Жемчугова — догматика, служаки, готового выполнять любые указания начальства, свято верящего в то, что, если дано ему какое-либо указание свыше, значит «так надо». Он готов умереть, если надо. Поэтому многим зрителям, а уж тем более критикам, казалось, будто этот персонаж самый страшный в пьесе. И страшный именно своей беспринципностью, нежеланием вникать в существо повседневных проблем, но рьяно исполняющим чужие указания.
Более того, критиков в своё время, а время это пришлось на годы, знаменовавшие собой XX съезд партии, и похоже, напугал не столько Жемчугов, сколько сам Штейн. Вот, дескать, вздумал выпячивать характерных представителей сталинской эпохи. Но никого Александр Петрович в этой глубокой пьесе, в некоторых принципиальных раздумьях и оценках созвучной и с нашим сложным и противоречивым временем, выставлять на всеобщее глумление не собирался. Жемчугов — образ собирательный, был нужен ему не для сгущения красок, а для противопоставления сторон жизнедеятельности: положительной и отрицательной, для сопоставления того, как надо, как должно быть и как не надо, как быть не должно. Разумеется, Штейн оголтелого и бездумного службиста не поддерживал, но ему он представлялся на сцене нужным. Нужным для осмысления действительности и людской природы, для дискуссии о тупой службе ради самой службы и гражданском служении во имя высоких идеалов добра и справедливости.
Несколько строк следует сказать и о Трояне, бывшем вроде «за религию», но душу которого разъедали «бациллы сомнения», поселившиеся там после поражения левых сил в Испании. Активизируются же они после неудач первых месяцев Великой Отечественной войны. В результате в нём станут проявляться фрондёрское брюзжание, привычка позировать и цинизм многое повидавшего газетного волка.
Но под занавес умирающий от ран Троян, освободившийся наконец от бацилл и сомнений, обретёт понимание сути происходящего и веру в своё Отечество, о чём и надиктует последнее обращение: «Друзья мои, я хочу передать в Москву… поймите, товарищи, я понял… Ленинград — это не только Летний сад, но и улица Красных Зорь. Не только Зимняя канавка, но и Кировский завод… Не только Медный всадник, но и… но и Ленин на броневике у Финляндского вокзала… И останутся, как в сказке, как манящие огни…»
Принципиально важно и то, что, пока интеллигенты в пьесе рассусоливали о религии, науке, идеях, простой народ, не мудрствуя лукаво, нутром доходил до сокровенного. И сокровенное это у него ассоциировалось с правдой, а правда с ним самим — народом, среди которого верующие и неверующие в бога, но прежде всего те, кто верил в простонародный вариант коммунистической идеологии, в которой главное: «…Я да ты, да мы с тобой».
Значительным явлением в советской драматургии стала сценическая трилогия Штейна «Поющие пески», «У времени в плену», «Версия», объединённая общей темой «Художник и революция». В этой трилогии Александр Петрович ярко и самобытно раскрывал важные темы служения русской советской интеллигенции делу построения социалистического общества. Фактически же «У времени в плену» — о Вс. Вишневском, «Поющие пески» — о Б. Лавренёве, а пьесу «Версия» Штейн и вовсе посвятил А. Блоку.
Отметим, что в 1972 году пьесу «Поющие пески» на сцене Театра имени Моссовета поставил сын драматурга, тогда совсем молодой режиссёр, недавний выпускник ГИТИСа Пётр Штейн. А вот действующих лиц в спектакле было всего три: Писатель, прообразом которого драматургу послужил Б. Лавренёв, и незабываемые герои легендарной лавренёвской повести «Сорок первый» — Марютка и Говоруха-Отрок; их прекрасно сыграли Ростислав Плятт, Ия Саввина и Геннадий Бортников. При этом театральные критики, коллеги-драматурги (в числе которых был и В. Розов), зрители отмечали, что Штейну, много лет дружившему с Лавренёвым, удалось очень точно и убедительно в психологических мотивах нарисовать образ Писателя, а народному артисту СССР Плятту, благодаря его выдающемуся мастерству, показать этот образ на сцене цельным и по-настоящему интересным.
Большой интерес у читателя в своё время вызвали документально-художественные рассказы писателя, собранные в книгах «Повесть о том, как возникают сюжеты», «Второй антракт», «Наедине со зрителем», «Непридуманное».
Много творческих сил Штейном было отдано кинематографу. Им был написан ряд сценариев художественных фильмов, в том числе таких, как «Адмирал Ушаков», «Океан», «Корабли штурмуют бастионы», ставших заметным явлением киноискусства и полюбившихся советскому зрителю. А за сценарии фильмов «Суд чести» и «Флаг адмирала» драматург в 1949-м и 1951 году был удостоен Сталинских премий второй и третьей степеней.
В книге «Непридуманное», в главе «Вместо эпилога», Штейн приводит такие слова, произносимые якобы от имени безымянного автора, всем своим существом служившего театральной сцене: «…автор произнесёт свой немой монолог: — Приглашаем на этот вечер в театре, соединившем всех вас, — ваше воображение. Приглашаем вашу фантазию. Ваш ум. Ваше сердце. Его память. Близких вам людей приглашаем — тех, кто есть и кого уже нет. Вашу жизнь приглашаем — от детства и юности до нынешнего часа…
Наедине со зрителем…
…Поиск продолжается.
Что есть драматургия?»
Безымянным автором, конечно, был сам Александр Штейн, ныне порядком подзабытый, но от этого не перестающий удивлять всех тех, кто в настоящее время приобщается к его творчеству. А оно совсем не устарело, в нём множество важных для дня сегодняшнего обобщений и заключений. В нём, что особенно важно, художественное исследование человека. А оно, как известно, не имеет срока давности.
Отрадно и то, что произведения драматурга возвращаются на сцену. В первой декаде сентября текущего года, к 82-й годовщине окончательного снятия блокады Ленинграда, театр «Балтийский дом» в Санкт-Петербурге, в котором задействованы непрофессиональные актёры, презентовал легендарную «Гостиницу «Асторию». Значит, Александр Штейн вновь станет волновать, давать повод задуматься и никогда не терять веру. Веру в самого себя. Веру в человека. Веру в Отечество.
Руслан СЕМЯШКИН
Источник: «Правда»
