«…Нечто на манер буржуазии». Буржуазное хозяйствование враждебно нашим национальным традициям
В самом начале 80-х годов ХIХ столетия А.Н. Островский, занятый хлопотами о русском театре, был принят во дворце Александром III. Во время этой аудиенции государь поинтересовался, почему в последней пьесе «Красавец-мужчина» он взял такой сюжет. Очевидно, его смутило изображение на сцене людей весьма сомнительной нравственности. «Дух времени таков, Ваше Величество», – почтительно, но твёрдо отвечал драматург.
Тогда же на страницах некрасовских «Отечественных записок» одновременно с «Бесприданницей» Островского Салтыков-Щедрин печатал книгу «Убежище Монрепо», в которой так оценивал новое общественное явление:
«В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии… В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши палестины; в каждом углу она сосёт, точит, разоряет и вдобавок нахальничает… Это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии завоевать себе положение в обществе; это – просто праздный, невежественный и притом ленивейший забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишащие вокруг него массы “рохлей”, “ротозеев” и “дураков”».
Этот новый «культурный слой», выведенный сатириком под собирательным именем «Разуваевых», совершенно глух к тому, что принято называть духовными основами жизни. Он равнодушен к литературе и искусству, понятия не имеет о чести, совести и отечестве. «Ему ни “общество”, ни “отечество”, ни “правда”, ни “свобода” – ничто доподлинно не известно! Ему известен только грош». И тем не менее он с успехом плодит себе подобных. Вот уже целая фаланга продажных публицистов и журналистов поет ему осанну фальшивыми до омерзения голосами.
«Горе, думается мне, тому граду, в котором улица и кабаки безнужно скулят о том, что собственность священна! Наверное, в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство!.. Горе той стране, в которой шайка шалопаев во все трубы трубит: государство, дорогой мой, – это священно! Наверное, в этой стране государство в скором времени превратится в расхожий пирог!»
«Интеллигенция! Дирижирующие классы!.. Разуваев, бывый халуй! Разуваев, заспанный и пахучий, бесшабашный, безвременно оплывший, с отяжелевшею от винного угара головой и хмельною улыбкою на устах! Подумайте! Да он в ту самую минуту, как вы, публицисты, призываете его: иди и володей нами! – даже в эту торжественную минуту он пущает враскос глаза, высматривая, не лежит ли где плохо? Знает ли он, что такое отечество? Слыхал ли он когда-нибудь это слово? Ах, это отечество! По-настоящему-то ведь это нестерпимейшая сердечная боль, неперестающая, гложущая, гнетущая, вконец изводящая человека, – вот какое значение имеет это слово! А Разуваев думает, что это падаль, брошенная на расклевание ему и прочим кровопийственных дел мастерам!»
В «Дневнике писателя» Достоевский вслед за Островским и Салтыковым-Щедриным отмечал тогда появление нового поколения молодых людей – сыновей вчерашних отечественных «столпов»: «Кроме разврата с самых юных лет и самых извращённых понятий о мире, отечестве, чести, долге, богатство ничего не вносило в души этого юношества, плотоядного и наглого. А извращённость миросозерцания была чудовищная, ибо над всем стояло убеждение, преобразившееся для него в аксиому: “Деньгами всё куплю, всякую почесть, всякую доблесть, всякого подкуплю и от всего откуплюсь”».
Так писал Достоевский, и так ему вторил Некрасов: в сатирической поэме «Современники» (1876):
Я книгу взял, восстав от сна,
И прочитал я в ней:
«Бывали хуже времена,
Но не было подлей».
<…>
Грош у новейших господ
Выше стыда и закона;
Нынче тоскует лишь тот,
Кто не украл миллиона.
Бредит Америкой Русь,
К ней тяготея сердечно…
Шуйско-Ивановский гусь –
Американец?.. Конечно!
Святая Русь обладала чрезвычайно высокими и слабо связанными с материальным обогащением трудовыми мотивациями. Поэтому была неизбежна общенациональная катастрофа:
Плутократ, как караульный,
Станет на часах,
И пойдет грабёж огульный,
И – случится крррах!
Этот крах случился, потому что в буржуазную прослойку до революции попала не лучшая, а худшая, наиболее циничная и безнравственная часть нации, неспособная к созиданию. Этот крах неминуемо случится и вновь, если современные «новые русские» не вспомнят о тысячелетнем духовном наследии России.
Земля в понимании русского народа не являлась собственностью частных лиц. Она была «мирской», «божьей». Надел крестьянину давал «мир», который и являлся подлинным собственником, крестьянин же в качестве временного единоличного владельца оказывался собственником условным. У русского человека отсутствовало понятие о «священной и неприкосновенной частной собственности», являющееся краеугольным камнем буржуазных гражданских кодексов, основанных на римском праве.
Типы крестьян-общинников, изображаемые Н.Н. Златовратским в его романе «Устои», в отличие от интеллектуальных героев русского романа, не обособлены от «мира» деревенской жизни. Понять и реалистически изобразить человека из народа вне более широкой общности – семьи, деревни, волости, округи – невозможно.
Таков в его романе Мосей, старый крестьянин-общинник. Мосей выкупает у помещика полюбившийся ему участок земли. Для этого он отправляется в город, чтобы нажить деньги на покупку. Между своим хождением и наживой он проводит разграничительную черту. Приобретённую у помещика землю он считает Божьей, а потому охотно принимает на неё бедных и убогих крестьян: «Селитесь, селитесь…» Так постепенно из хутора вырастает мирный общинный посёлок, между членами которого царит дух семейного единения.
Русский народ высоко ценил аскетическое монастырское служение. Но рядом с ним, в жизни мирян, он утверждал служение иное – трудничество. Лишь тем откроются в будущей жизни небесные блага, кто здесь, на земле, проводит время не в праздности, а в праведных трудах. Отсюда – особая, основанная на православной вере трудовая этика русского крестьянина: труд им воспринимается как дело священное, в котором важно не только достижение материальных благ, но и духовно-нравственное, созидательное и спасительное начало.
Обращаясь к наследию святителя Тихона Задонского, открываешь для себя далёкую от протестантской этики освоенную нашим народом трудовую этику Православия. Протестанты говорят о священном и неприкосновенном праве собственности.
Православный христианин, утверждает святитель Тихон, думает иначе: «Все богачи – приказчики Божии, а не хозяева. Бог один хозяин и господин всякого добра и богатства, и кому хочет, даёт его, но даёт на общую пользу. Употребляй богатство не на прихоти мирские, но со страхом и смирением, смотри на него не как на своё, но как на Божие добро. Помни, что за расход его дашь ответ Богу: расходчик ты, а не хозяин, строитель, а не господин». Даётся нам богатство не ради нас единых, но и ради ближних наших. Видишь, как неправедно делают люди, когда добро, которое дано на общую пользу, на свои прихоти расточают. Так они воле Божией противятся».
С этой точки зрения показательно хозяйствование русских старообрядцев. В его основе лежала идея, что хозяйство – это не способ личного обогащения, а средство для блага всей общины. Часто встречались артельные формы: люди объединялись, чтобы вместе вести дела, делить доходы, помогать друг другу. При этом внутри общины могли существовать разные модели – где-то преобладала артельно-общинная форма (как в Выговской пустыни), а где-то – более корпоративная (формально частное, но подотчётное общине семейное дело).
Старообрядцы относились к труду очень серьёзно – как к духовному подвигу. При этом личное обогащение не считалось добродетелью. Смысл видели в том, чтобы использовать ресурсы и дело для укрепления веры и общины. В то же время аскетизм проявлялся и в быту: ограничивали личное потребление, стремились к бережливости.
Старовер-хозяин ощущал себя не столько частным собственником, работающим для возрастания богатства, увеличения имущества, сколько организатором, несущим обязанности перед Богом и обществом, не столько личным владельцем, сколько лично ответственным за свое Дело, свою судьбу, Восприятие Дела как личного христианского подвига определило ревностное к нему отношение староверов-предпринимателей.
В отличие от Запада Россия не имела своих колоний, и в ходе технической модернизации русская деревня оказалась обречённой на увядание. Какая-то надежда на её возрождение возникла в послевоенную сталинскую эпоху одновременно с изменением государственной политики по отношению к Православной Церкви. В итоге «перемены курса» за пять лет (1944–1948) на территории страны были открыты сотни храмов и даже один монастырь – Троице-Сергиева лавра.
Однако «рыба гниёт с головы». Колонна предателей вышла из высших партийных кругов СССР. По справедливому замечанию одного из моих современников, «советская элита» начинала «жить в своё удовольствие». Дисциплина, напряжённость, воздержание – всё, что было так характерно для сталинской эпохи, – уходило. Возникали двойные стандарты. «Железный занавес» приподнимался. Приподнимался – кем-то! – очень точно: не для всех. И источником теперь уже личного благополучия номенклатуры, а точнее – детей оной, становилась работа за границей: двойная оплата в рублях и твёрдой валюте обеспечивала процветание большинству номенклатурных семейств» (Владимир Карпец. «Истоки и корни “пятой колонны”»).
Подрубая сук, на котором держалась близкая русским национальным традициям советская государственность, XXII съезд с новой силой возобновил «борьбу с культом личности» Сталина. Были переименованы города, названные в его честь, уничтожены памятники. В ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года тело Сталина тайно вынесли из Мавзолея и опустили в могилу у Кремлёвской стены. Война партийной номенклатуры с мёртвым и грозным своим вождём стала напоминать предательскую возню. Партийная верхушка, начиная с Хрущёва, перестала ощущать глубинные, тысячелетние традиции России, которых Сталин при всём его марксизме придерживался.
На опасность такого буржуазного перерождения коммунистической партии ещё в 1937 году указал наш философ Н.А. Бердяев. «Лучший тип коммуниста, т.е. человека, целиком захваченного служением идее, способного на огромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследствие переработки натурального человека христианским духом. Результаты этого христианского влияния на человеческие души, чисто незримого и надземного, остаются и тогда, когда в своем сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сделается невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизни как служения сверхличной цели, и окончательно победит тип шкурника, думающего только о своих интересах».
Так оно и случилось. Прогнившая часть партийной номенклатуры во имя сохранения и приумножения своих привилегий и власти ввергла страну в первобытное варварство, вступив в союз с теневой экономикой и уголовным элементом. Почувствовав в глубинах провинциальной жизни сопротивление, она пошла на риск, на чудовищный проект «цивилизационного слома».
Правит бал стихия воровская. Её душевная расхристанность, грубость и какая-то вызывающая бесстыжесть проявляются в радио- и телевизионных передачах, в публикациях газет, в лотках с порнографической и низкопробной макулатурой. Смешать понятия о добре и зле, красоте и безобразии, выбить у растерянных людей спасительное чувство иерархии жизненных ценностей, повергнуть их в состояние прогрессирующего нравственного распада… И всё это творится в стране, давшей миру Пушкина и Толстого, Гоголя и Достоевского, Щедрина и Некрасова, Чехова и Левитана, Чайковского и Рахманинова, Шостаковича и Прокофьева. Не слишком ли дерзок размах? Сосчитаны ли силы?
Хочется верить, что и размах неоправданно широк и силы не сосчитаны! Государственная власть должна взять под жёсткий контроль эту воровскую стихию и употребить её капиталы на возрождение оставшихся в небрежении, увядающих вслед за русской деревней, но ещё живых пока русских сёл и малых городов.
Ю.В. ЛЕБЕДЕВ
Источник: «Советская Россия»
